Севастополь - Павел Смолин

на свете Владимир Сергеевич любил свою семью. Вас. Многие часы рассказывал он нам о вас и вашем хозяйстве. Тобой, Сергей, он очень гордился. В день, когда он получил письмо о том, что ты коня по неопытности подпортил, он не сердился, а радовался и гордился тем, что ты вырос и стал хозяином. Твой отец был прекрасным человеком, достойным командиром и храбрым воином. Перед смертью он просил меня написать тебе. Просил сказать, что ты теперь — старший. Держись, Сергей. Отец бы хотел, чтобы ты держался».

Я вспомнил новогоднюю карточку. Вспомнил, как фотограф снимал нас у украшенной гильзами ёлки, и Владимир встал по стойке смирно, руки по швам, грудь колесом — чтоб жена увидела, какой он красивый и стойкий воин. Уже увидела — это нам газеты уже давно не привозят, а страна-то живет и работает.

Коротко получилось, почти постыдно-коротко, но я не знал, что еще добавить. В голову лезли канцеляризмы и лозунги, но им в таком письме точно не место. Мысленно попросив у Володи прощения — «сам видишь, что написал всё, что мог» — я убрал письмо в планшет и надеялся, что у меня будет возможность его отправить. Там, рядом с письмом, статья про Ефимыча и письмо из детдома. Мой крошечный архив тепла.

Седьмого июня, на рассвете, обстрел вдруг кончился. Гудящие головы вросших в щели бойцов не сразу это поняли, зато отреагировали на тишину — так, как и положено привыкшим к хаосу вокруг людям: страхом и желанием вжаться в щель поглубже, потому что она стала единственной вещью, отделяющей жизнь от смерти.

— Готовность!!! — орал я, и мне вторили остальные командиры. — Не расслабляться, бойцы — щас попрут! Все на позиции!!!

В звон в голове вклинился гул. Другой — не с небес, а понятный, привычный и честный: от тысяч сапог и громких команд на немецком. По всей линии щёлкали затворы. Хасанов в третьем отделении негромко, сухо расставлял людей: «Колька — сюда. Федя — за камень. Гранаты ближе». Принял хозяйство Владимира. Другое, но принял.

Жизнь и война шли дальше, рука об руку, и не давали остановиться даже для того, чтобы похоронить хорошего человека. Ничего не попишешь — на нейтралке появились серые цепи, а значит появилась возможность наконец-то поработать нормально. Прицелившись из своей снайперки в машущего руками унтера, я нажал на спуск.

Глава 11

Унтер упал на спину и не встал. Я передёрнул затвор и поймал в перекрестье следующего — того, кто махал рукой, поднимая залёгших. Попал. Третий штурм Севастополя начался для меня вот так буднично, с двух выстрелов по тем, без кого цепь идет хуже. Привычная работа, и омрачает ее даже не знание будущего, а знание количества оставшихся у роты патронов.

Фашисты пошли по всему фронту разом. После недели артиллерийского ада, перепахавшего наши позиции в лунный пейзаж, немцам казалось — и небезосновательно — что держать позиции здесь некому. Но мы держали. Из перемолотых щелей, из заваленных окопов поднимались серые, шатающиеся от голода и контузий люди и встречали наступающие цепи огнём. Ничего героического здесь не было — одна голая злость на тех, из-за кого пришлось неделю лежать в щели и из-за кого пришлось голодать многие месяцы.

— По местам! — не забывал я выкрикивать команды. — Подпускать! Бить наверняка — патронов мало!

Давно подвозов не было, и ротный строго-настрого запретил командирам и Бережному рассказывать бойцам настоящие цифры. Не цинками считать приходится, пачками.

Первым в моем отделении умер тот контуженный, которого зацепило взрывной волной, убившей Владимира. Немного отлежавшись ночью, утром он встал в строй — не было возможности его в тылы отлежаться нормально отвезти, каждый ствол на счету. Боец занял позицию как все, но команды слышал плохо и с опозданием. Когда немцы пошли на штурм, а для его прикрытия ударили минометы, боец замешкался и получил осколок в висок, умерев раньше, чем поняв отчего. Я даже имени его запомнить не успел — пришел позавчера, контузию получил вчера, а сегодня уже убило.

Цепи накатывали волнами — откатятся, перегруппируются, пойдут снова. У врага были силы, железо, у них было небо — над нами весь день висела «рама», корректировщик, и стоило где-то скопиться нашим, как туда тут же прилетало. У нас были камень, праведная злоба и тающий боезапас. Размен не в нашу пользу, и я это знал лучше всех — я же помнил, чем кончится. Но помнить и сдаться — разные вещи. Сдаться я не собирался. И никто рядом не собирался.

— Гонтаренко, длинными придержи лощину! — крикнул я.

ZB в руках Гонтаренко отозвался сразу — длинной, расчётливой очередью прошёлся по лощине, где скапливались враги для броска. Хороший пулемётчик. Лучший из всех, кого я знаю. Уже и Прохорова нет, с которым мы этот ZB добыли ещё под Одессой, а пулемет есть. Прошел с нами через все — эвакуацию, зиму, голод, и теперь продолжает стоять с нами на крайнем рубеже. Гонтаренко, даром что флотский, к нему прикипел похлеще, чем к жене. Шутил, что после войны заберёт домой и поставит в красный угол.

— Командир! — орал он мне между очередями, скалясь. — А правда, что в раю кормят⁈

— Правда! — орал я. — Только за карточками в очереди стоять долго!

— Тогда подождём! Тут пока веселее!

И в этот момент в его позицию попало. Я не видел чем — миномётной миной, снарядом, не знаю. Видел только, как там, где секунду назад были Гонтаренко со своим пулемётом, встал куст огня и земли, а когда он опал, не было ни Гонтаренко, ни ZB. Ничего не было. Воронка и разбросанное железо, в котором уже не опознать ни человека, ни оружие. Их разнесло вместе, пулемётчика и пулемёт, в одно мгновение, насовсем, и только второй номер-Колька, ошеломленно трясущий головой на дне щели, напоминал о том, что расчет в третьем отделении все-таки был.

Я смотрел на это место полсекунды — больше не позволяли прущие на нас враги — и поймал себя на том, что в голове страшно и пусто щелкнуло: замолчал. Гонтаренко замолчал. Я привык к его непрекращающемуся трёпу, по которому, как по пульсу, измерял общий уровень морали личного состава: пока Гонтаренко шутит — держимся.

Колька что-то кричал, я кричал в ответ — «хвата винтовку и работай» — и решил не выяснять, кого мне будет не хватать больше: пулеметчика или