Севастополь - Павел Смолин

— Командир. А давай к Инкерману. Там наши, там штольни большие. Целая армия засела, говорят. Сила. Чего нам по дырам мышами?

— Точно, — подхватил боец. — К своим. Вместе оно сподручнее.

Я зажмурился. Инкерман. Настоящий подземный город. Тысячи людей, которых немцы будут морить голодом, выкуривать дымом и травить газом. Твари.

— Нет, — ответил я. — К Инкерману не пойдём.

— Почему? — Колька аж привстал в темноте. — Там же наши, командир. Бросим?

— Туда не пробиться. Между нами и Инкерманом немцы — и сверху, и снизу. Поляжем по дороге.

— А если дойдём?

— А если дойдём, там будет еще хуже.

— Откуда ты знаешь, что хуже?

И вот тут я не ответил сразу. Потому что ответить было нечем — тем, что есть, не скажешь. Постоял в темноте, послушал, как капает вода с потолка.

— Коль, ты же не дурачок. Подумай — Инкерман это тупик. Со всех сторон окружен. И Инкерман — это большая проблема для немцев. Ты че думаешь, они туда вот так, дуриком, с автоматом наперевес сунутся? — указал за спину. — Хер там — они выходы и щели закупорят и начнут закачивать дым и газ ядовитый. Хочешь?

— Тем более! — подскочил с камешка Колька. — Их спасать надо!

— Спасением Инкермана займется командование и другие части, — влез политрук. — Василий Кузьмич, куда мы идем?

— К балкам. Там проходик есть, — ответил я. — Предположительно — незамеченный, потому что далеко, неудобно и кусты со всех сторон. Дальше — в горы будем пробираться. Дальше — к своим.

Через какое-то время, когда мы уже двинулись дальше, далеко за спиной, сквозь толщу камня, прокатился гул. Глубокий, утробный, не похожий ни на обстрел, ни на бомбу — будто застонала сама земля и осела. Все замерли.

— Это чего? — шёпотом спросил Федька.

— Камень, — сказал я. — Обвал где-то. Идём.

Соврал. Мальцев в узком месте поравнялся со мной, тронул за рукав, спросил одними губами, чтоб другие не слышали:

— Мы слышали, так сказать, решение проблемы Инкермана?

— Может быть, — ответил я.

— Ты потому и не пустил.

— Потому что задачей является только то, что можно решить, — скривился я. — Герои вокруг, Семен Игнатьевич, им за Родину помереть слаще меда. Рано и бесполезно сейчас.

Он посмотрел на меня в свете фонаря — долго, понимающе, как умел только он — и больше не спрашивал.

Реваза задело у самого выхода. В воздухе уже появилась свежая нотка, пламя окопной свечки в руках Гурьева заколебалось. И тут, в последней слепой стычке, по нам ударили из бокового хода. Мы отбились, проскочили, но Реваз с криком рухнул на землю.

Подхватили, оттащили подальше от опасного прохода. Я обернулся.

— Колено. Отбегался, — с поразительным спокойствием сообщил Реваз.

Я посветил. Отбегался.

— Дотащим, — ответил я. — Перевяжем, будешь как козел горный скакать.

— Другие поскачут, — грустно улыбнулся он. — Куда в горах с такой гирей? Ну-ка отпусти! — оттолкнул помогавших ему идти, заодно отобрав у Гурьева свой ДП. — Здесь сяду, — сел, пристроившись за камнем. — Удобно, горловина. У меня треть диска. Как раз проститься, — издал тихий смешок. — Не сберег я Гочу, командир. Так хоть вас сберегу. И за Гочу. Иди, не обижай.

Реваз был прав — раненого в колено через горы не вынести, а один ствол в горловине купит остальным выход. Всё правильно. И всё во мне орало против. Но за спиной семеро живых, и мне нужно их выводить.

— Прощай, Реваз, — сказал я.

— Почаще пой, командир, — выдал напутствие Реваз, разворачивая пулемет в темноту. — Не умеешь, а пой. За меня.

Мы пошли. Я гнал группу на серое пятно света впереди. А сзади, в оставленной тьме, Реваз запел. По-грузински, тягуче, как пел над Гочей, как пел в новогоднюю ночь. Слов мы и тогда не понимали, не поняли и теперь. И сквозь песню — ровно, по разу — бил его пулемёт. Пел и стрелял. Стрелял и пел.

Я не оборачивался. Нельзя. Вёл людей и слушал спиной, как грузин из-под Телави отдаёт нам последнюю треть диска и последнюю свою песню. Колька зажал зубы. Калюжный шёл каменный.

Песня оборвалась раньше выстрелов. Потом смолкли и выстрелы. Тишина за спиной была хуже всякого грохота.

К балкам мы вышли в сумерках — дальним ходом, старой контрабандистской штольней, о которой немцы не знали и знать не могли. Выползли наверх грязные, обгорелые, ослепшие от двух фонарей, отвыкшие от неба.

Я пересчитал. Восемь.

Я, Калюжный, Колька, Хасанов, Федька, Гурьев, Мальцев. И один ротный боец — Степан, тихий, которого я и не знал толком, а вот дошёл. Над нами стояло небо, которому без разницы кто и что там, внизу, оккупировал или удержал. Впереди, в сумерках темнели горы.

— Ну что, флотский, — сказал я Калюжному, потому что молчать дальше было нельзя, иначе сели бы и не встали. — К морю-то вышли.

— Вышли, — эхом отозвался он. — Васько, теперь петь учиться придется.

— Музыкальное образование есть у кого? — окинул я взглядом бойцов.

Колька угрюмо кивнул:

— Фортепиано.

— Хера себе! — удивился я.

Удивился и народ.

— Ноты брать командира научи, — велел Кольке Калюжный.

— Научу, — буркнул пацан.

Восемь рыл. Голодные, без пулемётов, без гранат, без жратвы, почти без патронов. Мосинку с оптикой я сберег, у Калюжного — «Токарев» с приколхоженным трофеем. Нож Гарика при мне, трубка Демина — тоже. Чапаевская дивизия разбита, физически уничтожена почти целиком, но мы, ее остатки, еще много-много раз дадим просраться немцам.

— Пошли, — поднялся я. — Темнеет. Уйдём подальше, пока ночь прикрывает.

И мы пошли в горы. Восемь голодранцев в чужом тылу, в начале июля сорок второго. Севастополь остался за спиной.

Глава 13

В первый день мы почти не разговаривали — ни сил, ни желания не осталось. Шли. С рассвета и дотемна, через занятые врагом горы, прочь от мёртвого города — я гнал группу, не давая рассиживаться, потому что знал: пока идём, держимся. Остановишься надолго — и накроет. Неизвестно, насколько долго и насколько сильно, и неизвестно, не догонят ли нас за это время немцы. Так что мы шли, карабкались по