Севастополь - Павел Смолин

склонам, продирались сквозь колючий кустарник, и говорить не было ни сил, ни желания. Дрожащие, воющие от нагрузок ноги несли, а в голове было пусто и звонко, как после контузии. Лес вокруг стоял чужой, не наш, не русский и не украинский — дубняк пополам с грабом, скалы, осыпи. Красивый лес.

К ночи я нашёл то, что искал — неглубокую пещеру в скальном выступе, сухую, с одним входом, который легко перекрыть. Закуток, где можно было не ждать пули в спину хоть несколько часов. Загнал в неё своих, посадил Хасанова в дозор у входа, пообещав вскоре сменить его и развёл маленький костерок в глубине — так, чтобы снаружи было не видно.

Мужики ссыпались на камень, растянулись, привалились к стенам. Сначала молчали, не веря в то, что выбрались и хоть куда-то дошли, жевали завалявшиеся в карманах крошки и найденные днем неспелые ягоды, и я знал, что скоро лавину прорвет.

— Гонтаренко бы сейчас пошутил, — тихо сказал Калюжный, слепо глядя в огонь. — Про пещеру. Что мы к корням вернулись, в каменный век.

За первой течью плотина начала трескаться все глубже.

— Он бы сказал — теперь мы троглодиты, — подхватил Колька, и голос у пацана дрогнул. — Он это слово где-то выучил, троглодит, и всех им обзывал. Меня обзывал, — Колька шмыгнул. — А я не знал, что это, думал — обзывательство. А это пещерный человек просто.

— А про пулемет бы свой не шутил, — продолжил Петро, вздохнул и посмотрел на меня. — Ты на него не серчай, Васько. Не со зла он вместе с пулеметом сгинул. Больше себя берег. Говорил — настоящий разведческий трофей из тылов румынских, другого такого пулемета во всей дивизии нет.

— Не серчаю, Петро. Толку с пулемета без Гонтаренки? От Бога пулеметчик был.

— Как мне вторым номером теперь работать без пулемета? Я и винтовку-то посеял! — Колька сидел, обхватив колени руками. — Даже не увидел, как! Бах — и хоронить даже нечего!

— Тихо, тихо, — Калюжный приобнял пацана за плечо, покачал. — Не ори, а то Равиль немца не услышит.

— Да я не ору, — буркнул Колька.

— Орёшь, — сказал Калюжный мягко. — Я понимаю. Ты ори, только тихо. Внутрь.

Гурьев, до этого молча точивший о камень и без того острый нож, не поднимая головы, обронил:

— В двух шагах я от Демина был. Близко, а от штыка спасти не успел. Я фрица-то прикладом и кулаками в кашу, но Демина не вернешь. Хоть всех их — в кашу.

Политрук сидел у стены, прикрыв глаза, и отражения пламени гуляли по его лицу. Рядом в клубок свернулся Федька — спит, сразу как я «привал» скомандовал вырубился.

— Никого не вернешь, — тихо согласился Хасанов от входа. — Ни командиров, ни старшины, и наших. Я первый свой бой вспоминаю. Меня тогда Владимир жить учил. Я сунулся, а он меня за шкирку обратно — куда, говорит, дура татарская лезешь? «Дурой» назвал, — Равиль издал едва различимый смешок. — Обидно, но правильно — как «дура» бы работал, не сидел бы здесь. Раз сижу, значит научил меня Владимир.

— Выберемся — надо письма как обещали отправить, — напомнил я. — Значит нужно выбраться.

Мальцев попробовал собраться, выпрямил спину, заговорил:

— Товарищи. Тяжело, понимаю. Но мы должны… мы обязаны помнить, что их жертва не напрасна. Что каждый из них…

Он осёкся. Сам услышал, как фальшиво и казённо это звучит здесь, в пещере, перед горсткой потерявших почти всё живых. Раньше у него выходило — искренне, с верой, и люди верили. А сейчас он сам не верил, был выжат досуха, как и все мы, и слова получались дохлые, бумажные.

— Семён Игнатьич, — сказал Калюжный без зла, устало. — Ты погоди про жертву. Не до жертвы сейчас. Дай по-людски погоревать.

— Да, — сказал Мальцев тихо, и плечи у него опустились. — Да. Ты прав, Пётр. Извини. Помолчим.

Помолчали. Я закрыл глаза и попытался вспомнить, сколько людей здесь знали прежнего Сидорина. Получилось, что только Равиль и Мальцев, остальные погибли. Как капитан со старшиной. Что же ты, Кузьма Лукич? Я думал, тебе все ни по чем…

И Реваз. «Почаще пой, командир. Не умеешь — а пой. За меня».

Я петь не умел. Совсем, медведь на ухо наступил ещё в той жизни. Но Реваз велел, и я знал, что послушаю его. Не сейчас. Сейчас бы голос сорвался. Потом, когда отпустит. Если отпустит.

Степан, тихий ротный боец, которого я толком и не знал, подал вдруг голос из своего угла — впервые за весь день:

— А я никого тут близко не знал. Я ж из другой роты прибился, в последний день. — Он сказал это виновато, будто извинялся, что ему не по ком горевать так, как нам. — Но вы поминайте, поминайте. Я посижу. Послушаю. Хорошие, видать, мужики были.

— Хорошие, — сказал я. — Земля пухом героям. А нам — спать пора. Все, отбой, мужики.

В темноте еще долго кто-то ворочался, кто-то вздыхал, а Колька тихонько всхлипывал. Пускай.

* * *

Утром мы пошли дальше.

Идти было легче, чем вчера — не физически, морально, потому что выговорились, поплакали, поспали и убедились в том, что сами мы — живы. Так всегда: пока не выплачешь мёртвых, они давят, а помянешь по-человечески — можно жить дальше. Грустно жить, горько, но — можно.

Жрать по-прежнему было нечего. Гурьев нашёл кизил — ещё зелёный, кислятина, от которой сводило скулы и крутило живот, и мы грызли его, морщась. Воду находили в балках, хоть тут повезло: попалась парочка мелких, но чистых ручьев. У одного такого ручья мы наскоро ополоснулись — смыли с лиц и рук хоть верхний слой севастопольской копоти, грязи и засохшей крови, своей и чужой. Ручей был мелкий, меньше, чем по щиколотку, узкий, толком не помоешься, но и то была радость — почувствовать себя чуть менее похожим на порождение бездны. На яйлу, на голые плоскогорья наверху, я группу не пускал — там воды нет совсем, я это знал и вёл понизу, по лесистым склонам.

К исходу вторых суток народ снова начал сдавать. Помянуть-то помянули, душу облегчили, а вот тело и дух точило другое — безнадёга. Севастополь пал, мы в чужих горах, в немецком тылу, без еды, почти без патронов,