Севастополь - Павел Смолин

Немцы с прошлого штурма новых попыток не предпринимали, зато развили бурную деятельность: подтягивали свежие дивизии, ставили на позиции тяжёлые батареи, рыли склады и копили снаряды. Тишина была не миром, а вдохом перед тем, как ударить со всей силы. Скорый конец этой тишины чувствовали все, и от неё было муторнее, чем от обстрела.

Мы сидели в щели недалеко от наблюдательной позиции второго взвода. Все, кто сейчас не на боевом дежурстве. Коллективное чтение шедевра прошлого защитника Севастополя — «Война и мир» — мы начали еще в январе, и к этому моменту добрались до финальной трети третьего тома. Книгу читал политрук. Читал со старого, дореволюционного еще, издания. Настолько дореволюционного, что сносок с переводом французской речи в нем совсем нет.

Помощь пришла откуда не ждали — командир второго взвода, молдаванин Цуркан, оказался внуком профессиональной переводчицы с французского, которая вбила этот язык в голову младшего, самого любимого и оттого самого несчастного внука.

Собственно поэтому здесь на «чтения» и собираемся — Цуркан иначе как с наблюдательного поста (для солидности) переводить отказывается, а заменить его некем. Никто и не против на самом деле — что здесь сидеть, что в трехстах метрах в другой щели, какая разница?

— … В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску, — дочитав страницу, политрук заложил закладку и аккуратно закрыл лишенный обложки томик.

— Кавардачок — это да! — вытянув ноги, вернулся чуть выше по тексту Гонтаренко. — С голодухи че угодно сожрешь. Помните, как под Одессой на кашу ругались, мужики? Щас думаю — с той кашей и в гроб лечь не стыдно было.

— С кашей хоронить опасно, — ухмыльнулся Калюжный. — Выроют.

Поржали.

— А я про ядра думаю, — поделился Колька. — Ну, вот это, когда ему все кажется, будто ядро летит. У меня так же — вроде и тихо уже, и в пещере на нарах лежишь, не на позиции, а уши все равно слушают.

Мы покивали — есть такое.

— Солдаты хорошие, — поделился и Цуркан с высоты своего поста. — Видят: человек потерялся, значит надо дать горячего и к людям вывести. Барин он, не барин — после боя все одинаковые: кто живой, тому и ложку.

— У Толстого народ всегда видит главное, — заметил политрук. — И прав Лев Николаевич — вон как страна до войны хорошела!

Мнений о «хорошении» я здесь наслушаться разных успел. Как всегда, как везде — кто-то его на себе ощутил, а кому-то от этого в лучшем случае ни холодно, ни жарко.

Цуркан хохотнул:

— У нас свадьба — это как война. Невеста до нее хорошеет, а потом — всё!

Поржали, он продолжил:

— И не сделать уже ниче — за невесту-то бочку вина отдали. Вино выпил — терпи жену.

Заржали снова. Скалящийся на нас сверху вниз Цуркан вдруг дернулся, левая часть его головы лопнула, и прежде, чем пулю успел догнать звук, я уже падал на дно щели с криком:

— Ложись!!!

День сразу перекрасился из спокойного в нервный. Ротный велел бойцам сидеть по щелям и не высовываться. Дальше попытался отправить связного с рапортом комбату. С первого раза не вышло — снайпер отработал по связисту.

Профессионала Манштейн по наши головы отправил. Опознавательные признаки лейтенанта на моей форме как-то сразу начали неприятно жечь, и я совсем не стыдился мыслей о том, что было бы неплохо переодеться в гимнастерку рядового красноармейца. Просто сидеть и терпеть такое — нельзя, поэтому Кравченко призвал меня, Журавлева и Прохорова — «пластунский» цвет роты — и поставил задачу:

— Сами видите, что урод творит.

— По командованию и связи работает, — кивнул я. — Обученный.

— Предложения? — спросил ротный.

— Да че предлагать, — пожал плечами Журавлев. — Работать будем.

— Приступайте, — велел ротный.

Мы вышли в штольню, я пожал руку Журавлеву — не успели поздороваться. Дальше пожал Прохорову. То же, крепкое рукопожатие — утраченная фаланга мизинца Антону не помеха.

— Че, не отрос? — кивнул я на его палец.

— Не, — ухмыльнулся он. — Тут зато прибавилось! — встряхнул пах.

Поржали.

— Серова нет, а группа — осталась, — заметил Прохоров.

— Сами себе Серовы, — отмахнулся я. — Кусты здесь погрубее полыни, но полежим и в них.

— Лежать — это мы любим, — хохотнул Прохоров.

Два дня мы наблюдали. Не стреляли — смотрели, думали, запоминали. Разбили нейтралку на сектора, залегли по разным точкам — так, чтобы накрыть весь подозрительный участок перекрёстно. Если немец где-то там, втроём мы его вычислим скорее: один не увидит — увидит другой, засечём по-разному, сведём.

Нейтралка перед нами после боев изрыта воронками, усыпана камнями — это и до боев было, камню в полста тонн миномет пофигу — а с приходом весны густо поросла «зеленкой». Неровная, с балками, щелями и изгибами. Настоящее раздолье для подготовленного человека — куда хошь ложись да работай.

К исходу второго дня мы свели наблюдения и сошлись: он работает с выдвинутой лёжки. Предположительно — в зарослях бурьяна у вон той балки. Точнее не выходило. Чтобы вытащить точнее, надо заставить его выстрелить. В этом и подлость снайперского ремесла: можешь лежать невидимкой хоть сутки, но в момент выстрела ты на секунду проявляешься.

— Без наживки никак, мужики, — вздохнул я, когда мы собрались на «планерку». — Придется рисковать. Предлагаю тянуть спички.

Разведчики согласились. Короткую вытянул Прохоров.

— Ух, че-то срать захотелось, — ухмыльнулся он.

Поржали и спланировали операцию: переодетый в лейтенантскую форму Прохоров работает приманкой. Не сам собой, а изготовленной из тряпок, соломы и папок «куклой». Мы с Журавлевым лежим и пытаемся локализовать снайпера.

Отоспавшись ночью, утром, затемно, мы заняли позиции. Рассвет для фашиста самое рабочее время в наших краях — солнце встает за его спиной. Я лежал, смотрел в свой сектор и ждал. Ждал и думал о том, что будет, если снайпер не клюнет на наживку, а будет дожидаться нормальную цель. К вечеру солнце начнет светить немцу в лицо, и тогда, может быть, появится блик.

В условленное время Прохоров пошевелил приманкой. Выстрел. Я засёк — кладка, левый край, как и думали. Поймал направление, выдохнул — всё, нашли, дальше уже дело техники. И тут пришел второй