Ювелиръ. 1812. Война - Виктор Гросов

Эрфурт. Именно эти четыре ноты выдул из флейты Александр, прежде чем лепестки разошлись и обнажили пчелу.

Только вот сейчас никакой флейты в кабинете не было.

Медленно обернувшись, Наполеон уставился на ларец. В латунных перьях русского орла на замке ярко горел солнечный блик. Проследив за взглядом патрона, Дюрок собрался идти к столику.

— Стоять, — бросил император.

Адъютант выполнил приказ недоуменно глядя на императора.

Из-под крышки футляра вдруг вспыхнуло золотое свечение, выхватывая из полумрака окованные углы. Из недр механизма донеслась серия ритмичных звуков. Отмеряя равные промежутки, внутри работал спусковой механизм.

Глава 6

— Ключ, — хмуро произнес Наполеон.

Дюрок вложил в протянутую ладонь императора резную отмычку. Все четыре года этот ларец путешествовал в личных обозах. Император частенько вскрывал футляр, чтобы открыть флейтой механизм. Было что-то притягательное во всем этом.

Император откинул крышку.

На черном бархате расположился «Улей». Внутри уже пульсировало теплое золотистое свечение, проступая сквозь полированные прожилки. В Эрфурте Александру пришлось дыхнуть на камень. Сейчас же ларец ожил сам по себе.

Сунувшийся к столу адъютант испуганно выдохнул:

— Сир, дозвольте кликнуть инженеров…

— Ни с места.

Сказано это было настолько тихо, что свиту парализовало. Молодой адъютант не выдержал и вжался спиной в тканевую стену.

Багровый отблеск забегал по каменным граням, стягиваясь к вершине бутона. Внутри ларца вновь прорезался хрустальный звон. Скрытые пружины сработали: шесть малахитовых лепестков синхронно разошлись в стороны.

Кабинет наполнился резким запахом жженого воска.

В сердцевине сидела золотая пчела. Если раньше фигурка только переливалась отраженными искрами, то теперь из-под золота агрессивно пробивалось багровое свечение, заполняя микроскопические зазоры.

Личный символ императора. Знак древних Меровингов, которым он выбил почву из-под ног Бурбонов, усеяв пчелами свои мантии, ковры и штандарты. Вкладывая именно эту фигурку в сердце русского подарка, таинственный мастер Саламандра действовал расчетливо.

Багровый свет добрался до золотой головы.

Крошечные шарниры пискнули. Фигурка, собранная из десятков тончайших пластин, начала распадаться. Пружины втягивали крылья и лапки внутрь, сегменты брюшка складывались гармошкой. На глазах у онемевшей свиты русская шкатулка перемалывала символ французской империи, утягивая его по частям в темный зев основания.

Последней провалилась во мрак золотая голова. На ее месте осталась только черная дыра, окруженная красным ореолом.

Замысел был ясен: уничтожить императорский знак, чтобы… Чтобы что? Это послание?

— Вон, — не оборачиваясь, бросил Наполеон.

— Сир… — попытался встрять Бертье.

— Все вон. Дюрок, выполняйте.

Коленкур даже не шелохнулся:

— Внутри может быть заряд, сир.

— Именно поэтому вы сейчас же выйдете.

Встретив не терпящий возражений взгляд, Коленкур поклонился. Адъютанты вымелись первыми, Бертье торопливо сгреб бумаги со стола.

— Саперов держать наготове? — бросил от порога Дюрок.

— Ждать в коридоре.

Наполеон остался один на один с раскрытым малахитовым бутоном.

Он не верил, что в «Улье» мог быть заряд, это было бы глупо, ведь невозможно было подгадать когда император мог находиться рядом с драгоценностью.

Без свиты звуки марширующей армии навалились с двойной силой. Скрип колес, лошадиный храп, далекий рокот барабана, хриплые команды сержантов у переправы. Громадный механизм войны вращался за тканевой стеной шатра, пока на столе дорабатывал свой цикл крошечный механизм.

Из темного отверстия плавно выехал золотой стержень, увенчанный прямоугольной пластиной. Едва слышный звук развернул ее лицевой стороной. Металл покрывали убористые строки французского текста.

Император сделал несколько шагов назад.

Внутри запросто мог прятаться яд, запах жженого воска прекрасно маскировал его.

Подойдя к окну, Наполеон с силой втянул речной воздух. Затем вернулся к столу, сдернул с подноса льняную салфетку и туго обмотал ею правую кисть, еще одной салфеткой он обмотал половину лица, чтобы не вдохнуть возможный яд. Выхватив из ножен кинжал, он осторожно поддел острием край золотой таблички. Ожидая искры или едкий дым, он был удивлен их отсутствия. Золото звякнуло о клинок.

Зажимы поддались легко. Выщелкнув пластину из направляющих, Наполеон перехватил ее защищенной рукой. Слиток оказался тяжелым. Вырезанные в металле буквы были щедро залиты черной эмалью, позволяя легко читать текст даже в штабном полумраке.

Сжав золотую табличку, император подошел к свету.

Первая строка состояла всего из двух слов:

«Наполеон Бонапарт».

Император нахмурился. Ни «сир», ни «брат мой», ни титулов. Просто констатация, как в судебном протоколе. Кто-то обращался к нему панибратски, он не привык к тому, что властелин Европы для кого-то был двумя словами.

Следующая строка занимала почти всю ширину пластины:

«Сегодня, перейдя Неман, ты совершил величайшую ошибку своей жизни».

Император вскинул глаза к окну. За пыльными стеклами, кавалерия гнала лошадей к воде. Он перешел эту границу буквально только что! А механизм совершил свой цикл ровно в полдень первого дня вторжения.

Во рту явственно проступил металлический привкус крови, отголосок вчерашнего падения. Прокусив губу изнутри, Наполеон заставил себя читать дальше:

«Ты можешь войти в Москву или Санкт-Петербург. Можешь овладеть городом, объявить себя победителем. Но Россия не признает поражения, а твоя армия не переживет победы».

Москва? За все утро он ни разу о ней даже не вспомнил. Его план ограничивался Вильно, Минском, максимум — Смоленском. Цель кампании — принудить Александра к миру, а не маршировать вглубь азиатских степей. Ни одному маршалу он не называл Москву целью похода. Упоминание же Петербурга, где сидел двор, только подчеркивало бессмысленность взятия любой из столиц.

Кто-то знал о переходе Немана. Наполеон скользнул взглядом ниже:

«Каждый шаг вперед отныне будет удлинять дорогу назад».

Он покосился на расстеленную карту. Короткий бросок до Вильно, рассечение русских армий…

Наполеон начинал раздражаться. Знакомая русская шарманка! Александр годами пугал его на переговорах бескрайними просторами. Теперь Кто-то просто выгравировал эти сказки на золоте. Но кто? Саламандра? Простой мастер? Не может быть, значит кто-то другой.

Он вгляделся в следующие строки:

«Поверни сейчас — и сохранишь империю. Продолжи путь — и ты потеряешь армию и трон».

Потерять армию. Потерять трон. Четыре года назад, в Эрфурте, его власть достигла зенита, французские орлы держали Европу за горло, скулящие короли стояли в очереди в его приемную. Даже злейшие враги в Лондоне могли мечтать о проигранной битве, но никак не об утрате трона. Но кто-то предрекал иное: жизнь будет сохранена, а вот империя и армия сгорят дотла.

Проведя большим пальцем по гравировке, император убедился, что черная эмаль и царапины у краев старые. Не было никаких швов или двойных стенок на