Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

поманил, сом… Нет, не поверят. А если батюшка сам спрыгнул и вплавь до берега? Нельзя, за те слова меня точно в батоги да на каторгу… — задумчиво прошептал он и протестующе помотал головой. — Нет уж: скажу лучше, что до пристани его доставил, а там распрощались мы. Так верней будет.

Дальнейший путь до острога он проделал, обдумывая будущую смерть Глузда. Как бы дальше не сложилось, а живым подмастерью быть более никак нельзя. Чего бы такого наобещать Гришке за такую работу? И тут его осенило. Воеводская секретная казна! Точно. Знать бы, кому её завтра отправят, да ещё с такой сильной охраной. И что там в казне-то? Серебро, рухлядь, дорогие каменья? А может, и всё вместе. Ну точно. Надо всё рассказать разбойнику.

Гришка поджидал его в условленном месте. Без опаски воткнул факел в колодезный сруб, да так и ждал, только одёжа у него была вся в крови. Истома поглядел на ворота, потом на него и с опаской спросил:

— Случилось чего?

— Да пустое. Ерёму пришлось зарезати, — признался Гришка. — Он, шельмец, тута к ночи остался и единственный отказался пить.

— Чего пить? — не понял его Истома.

— Да брагу же, дурачина! В которую я сонное зелье подмешал. Мне её Рожа сотворил, — разбойный подьячий кивнул в сторону ворот. — Наших-то я всех уложил. Будут дрыхнуть как дети, а этот, видите ли, в рот не берёт. Ну я его ножичком и пощекотал. А чего ты вылупился? Мы же безродным бежать помогаем, вот я на них убийство подмастерья-то и спишу.

— Умно, — похвалил его задумку Истома и, немного поразмыслив, предложил: — А может, они тогда и дядюшку моего убили? Его и Щуку Ивановича? А ещё и Глузда бы для верности?

— Пошто им? — удивился Гришка и внимательно всмотрелся в лицо дружка. — Та-ак, а ну-ка рассказывай.

Истома выложил как на духу, как утопил собственного дядю в колодце, а потом и ката пришлось веслом. Что теперь делать-то, а?

— Балбес! Ну зачем ты полез на воеводин дощаник! Теперь не выпутаемся! — в сердцах закричал на него Носатый.

— А как иначе, Гришенька? Языки-то у меня. Привёз языки-то, — захныкал, силясь защититься, Истома.

— И теперича воевода нас языков лишит, а ещё ноздрей, ушей и тавром пометит! Ты об этом подумал?

— Так безродные…

— Тьфу на тебя, мироедина! — выругался Гришка и сурово приказал:

— А ну пошли!

Истома семенил за ним следом и на ходу пытался оправдываться.

— Гриш, я же для дела. Языки взял, в тряпице завёрнутые лежат. А ещё узнал про казну воеводы-батюшки. По секрету удалось выведать. Большую казну повезут завтра казаки с его двора, да только куда — мне неведомо. Знаю только, что каким-то жидовинам.

Разбойный подьячий остановился и, оглянувшись, недоверчиво произнёс:

— Врёшь!

— Он с Дурло это обсуждал. Меня увидели и хотели убить, и потому я про Глузда-то и ляпнул, — вытирая слёзы, сообщил Истома.

Гришка подумал, почесал затылок и махнул рукой.

— Ладно, подумаем. Не отставай, тетеря.

Пашков обрадовался. Кажется, Гришке пришлись по нраву слова о большой казне. Может, у него и людишки охочие до богатств сыщутся? Всё же он всех шишей по округе знает, а некоторых сам же и покрывал.

У входа он едва не запнулся о чьё-то тело. Охнул и присмотрелся. Ба! Да это же стрелец на посту лежит. Спит, главное, а пост не бросил и бердыш, словно бабу, обнял любимую.

Чуть далее, у столбов, спали ещё двое, а остальные нашлись у самой тюрьмы. Сердобольный Гришка их рядышком положил, а для острастки и чтобы со стороны никто не подумал лиха, позажигал во дворе и на стенах факелы. Посмотрит кто издали на острог — огни горят, значитца, стража бдит. Вон в городе ни огонёчка, темно, хоть глаза коли, потому как из-за сухости все боятся пожара.

— Светло здесь уж лишку, — попенял он дружку. — А где Ерёма?

— В колодчике, у которого мы сговаривались, — не оборачиваясь, отвечал Гришка и, подойдя к решётке, опустился на корточки и позвал: — Эй, у нас всё приготовлено. Эй, Рож…

Возле прутьев снова появились белесые руки.

— Ведомо. Мне всё ведомо, Гришенька. Внучки собраны и готовы удариться в бега.

— Сейчас я открою им дверь и выведу на свежий воздух. Потом буду сбивать с них колодки. Я и молоток для того принёс, — предупредил подьячий.

Рожа захихикал, и, как показалось Истоме, его смех был весьма издевательским.

— Не надобно, Гришенька, не труди ручки свои холёные. Ты только дверцу открой.

Гришка кивнул и пошёл было открывать дубовые двери, закрытые снаружи на щеколду, но Истома ухватил его за рукав.

— Погоди, — зашептал он, поглядывая одним глазом на решётку, за которой таился страшный колдун. — А ну как ты и его выпустишь?

Разбойный подьячий хмыкнул и презрительно дёрнул плечом, заставив Истому отпустить одежду.

— Ему не выйти своими силами, разве ты не знал? А ведь я был о тебе лучшего мнения. Эх, Истома, Истома.

Он сокрушённо покачал головой и занялся дверьми, а несчастный Пашков отступил назад на освещённое место. Тут было как-то спокойнее. Он слышал как в темноте пыхтел Гришка, вот уже с тяжёлым стуком упала щеколда и заскрипели заржавевшие петли дверей.

— Он правду сказывает, — прошипел из своего узилища злодейский колдун. — Колокольню на торговой площади в один день ставили с моим заговором, и пока так колокольня стоит, мне не выйтить.

— К-колокольня? — заикаясь, переспросил Истома.

— Она самая. Симеона Меркушина колокольня. Вижу я, как назовут его в будущем святым и покровителем здешних мест, но покуда я здесь, этого никогда не случится. Хе-хе.

— Да что с тобой болтать, пакость нечистая, — сплюнул в сердцах подьячий.

— Хе-хе-хе. Куда уж мне, гнидушка, до тебя. Я ить дядюшку свово не топил, Щуку Иваныча веслом не глаживал, на Акульку слюни не распускал. И языками свинячьими товарищей не обманывал.

Истома аж зубами застучал от страха.

— Не погуби, — шёпотом взмолился он.

— Не погублю, — точно таким же шёпотом откликнулся Рожа. — Тока свинячи языки мне отдай. Проку вам от них никакого, зато при проверке ложь ваша мигом всплывёт. А тебе нонче о другом надо думать, смекаешь? Как Глузда умертвить. А ну как Гришка откажется,