Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

торговли. В них Грош держал вещи для проверки: иглы, стеклянные палочки, мел, соли разных цветов, ножи для капельных проб, полоски бумаги, которые реагировали на ложь, кровь, гниль, остаточные клятвы и ещё десяток неприятных явлений.

— Руку покажи, — сказал Саверий.

Никон подчинился не сразу. Задержка вышла совсем короткой, но Грош заметил. Конечно, заметил. В этой лавке даже пыль, казалось, доносила хозяину о чужих колебаниях.

— Я не попросил твоего мнения, Никон.

Он протянул ладонь.

Саверий взял его запястье сухими холодными пальцами и повернул к свету. Серый след от кольца был почти неразличим, но при внимательном взгляде всё ещё виден: тонкая окружность, будто под кожу попал дым. Грош хмыкнул.

— Не воспалилось. Не почернело. Не поползло к локтю. Уже лучше, чем я ожидал.

— А если бы поползло?

— Отрезали бы руку.

Никон посмотрел на него.

Саверий, кажется, даже не шутил.

— Впрочем, — добавил он, отпуская запястье, — руку писаря жалко. Левая у тебя и так никудышная, правая хотя бы пишет. Значит, начнём мягко.

— Начнём что?

— Твоё новое недомогание. Или новый талант. Или новое проклятие. Название подберём, когда станет ясно, приносит оно деньги или расходы.

Никон почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Хозяин, я не знаю, как это вызвать.

— Поэтому я и сказал: начнём мягко. Дверь пока не открывай. Клиенты подождут. Город никуда не денется, как ни жаль.

Грош подошёл к боковому шкафу, достал связку ключей, выбрал маленький костяной и открыл нижний ящик, который до этого Никон не видел открытым ни разу. Из ящика пахнуло солью, старой тканью и сухим железом. Саверий вынул деревянный поднос, накрытый серой тряпкой, поставил на прилавок и начал раскладывать предметы один за другим.

Пуговица. Ржавая пряжка. Маленькая оловянная ложка. Медная монета с дыркой. Костяной гребень без двух зубцов. Игла, воткнутая в кусочек красной ткани. Треснувший стеклянный шарик. Засохшая чернильница с крышкой в виде птичьей головы. Детская деревянная фигурка лошадки, грубо вырезанная и потемневшая от времени. Всё это выглядело как мусор, который можно было бы смести в коробку и забыть на чердаке. Именно поэтому Никону стало особенно не по себе.

— Мелочь, — сказал Саверий. — Большая часть либо пустая, либо почти пустая. Дрянь с остаточным следом. Такие вещи редко убивают сразу. Иногда кусают, иногда врут, иногда забирают сон, иногда портят молоко, иногда вызывают сыпь у тех, кто спит рядом. Для начала хватит.

— Для начала.

— Ты же не думал, что я сразу дам тебе в руки зеркало с предсмертным отражением или пояс неверной жены? Я хозяйственный человек, а не идиот.

Никон посмотрел на предметы. Его вчерашняя решимость — спрятать знание, не отдавать способность Саверию, учиться раньше, чем его используют, — внезапно столкнулась с тем, что учиться всё равно придётся под взглядом Гроша. Отказываться было нельзя. Но и показывать всё нельзя. Значит, нужно делать вид, что дар неустойчив, что он слаб, что Никон сам не понимает, где чувство, а где испуг. Это, впрочем, было не совсем притворством. Он действительно не понимал.

— Что делать? — спросил он.

— Смотреть. Трогать, если велю. Говорить, что чувствуешь. Не сочинять. Не геройствовать. Не падать лицом в товар. Если перед глазами снова появятся твои невидимые откровения, не вздумай хлопать глазами как рыба. Говори словами.

Никон ощутил неприятный холод в животе.

— Невидимые откровения?

Саверий улыбнулся уголком рта.

— Никон, я старый, жадный и местами неприятный человек. Но не слепой. Когда вчера ты держал кольцо, ты смотрел не на кольцо. Ты смотрел сквозь него. Так смотрят либо пророки, либо больные горячкой, либо люди, которым вещь показывает больше, чем положено. Пророком ты не выглядишь, горячка у тебя умеренная, остаётся третий вариант.

Никон молчал.

— Не бойся так громко, — сказал Грош. — Пока ты полезен, тебе выгоднее быть живым.

— Пока.

— Рад, что с памятью у тебя лучше, чем вчера.

Саверий взял щипцами медную монету с дыркой и положил перед Никоном на чистый кусок ткани.

— Начнём с этого. Не бери в руку. Смотри.

Монета была старая, стёртая, с неровными краями. Дырку в ней пробили не в центре, а ближе к краю, будто когда-то носили на шнурке. На одной стороне едва угадывался профиль человека с длинным носом, на другой — башня или свеча, Никон не разобрал. Металл потемнел до буро-зелёного, в углублениях сидела грязь. Обычная вещь. Дешёвая. Почти ничто.

Он смотрел.

Ничего.

Саверий ждал.

Никон попытался не напрягаться. Вчера надпись появилась при контакте. Сначала с коробкой, потом с кольцом. Но Саверий велел не трогать. Может быть, без прикосновения ничего не выйдет. А может, дело не в прикосновении, а в опасности предмета. Или в его связи с владельцем. Или в том, что он, Никон, вчера был на грани удушья, и способность включалась только в критический момент. Если так, цена обучения будет отвратительной.

Он сосредоточился на монете.

Старая медь. Дырка. Стёртый профиль. Башня. Шнурок. Кто-то носил её на шее. Почему? Оберег? Плата? Память? Монета с дыркой перестаёт быть деньгами и становится знаком. Вещи меняют смысл, когда ими перестают расплачиваться и начинают их носить. Никон поймал эту мысль и почти физически почувствовал, как где-то за глазами снова дрогнула тонкая линия.

Мир чуть потускнел.

На мгновение он испугался, что сейчас потеряет сознание, но нет — перед взглядом, поверх монеты, проявилась слабая, почти прозрачная строка:

[Медяк нищего сторожа]

Строка мигнула и исчезла.

Никон вздрогнул.

— Есть? — мгновенно спросил Саверий.

Никон выдохнул.

— Название.

— Говори.

— Медяк нищего сторожа.

Саверий не изменился в лице, но его глаза блеснули.

— Дальше?

— Больше ничего.

— Врёшь?

— Нет.

Это была правда. Он успел увидеть только название. Ни ранга, ни эффекта, ни условий. Только имя предмета — странное, сухое, но в то же время почти сказочное. Медяк нищего сторожа. Значит, у вещи была история. Даже у дырявой монеты.

Саверий взял её щипцами, перевернул, внимательно посмотрел на стёртый профиль.

— Нищий сторож, — повторил он. — Любопытно. Я купил её у человека, который сторожил сгоревший склад на Нижнем склоне. Пил, врал, просил два медяка за медяк. Говорил, что если держать при себе, ночью услышишь шаги до того, как вор войдёт. Я решил, что он несёт обычную пьяную чушь.

— Возможно, не чушь.

— Возможно. А возможно, ты угадал. Будем продолжать.

Следующим была ржавая пряжка.