Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

— Я же сказал: не знаю.

— Не груби при клиентах.

— Простите, хозяин.

Саверий принял зеркальце на удержание, взял с рыжего мужчины деньги за срочное изъятие и выпроводил его быстрее, чем обычно. Как только дверь закрылась, Грош подошёл к Никону.

— Встань.

Никон встал. Мир тут же пошёл тёмными пятнами.

— Иди сюда.

Он сделал шаг, второй — и колени подогнулись. Саверий успел подхватить его не из милосердия, а чтобы он не рухнул лицом на книгу. Но всё равно подхватил. Никон повис на его руке, ненавидя эту слабость почти больше, чем саму опасность.

— Так, — сказал Грош. — Уже интереснее.

— Мне нужно сесть.

— Тебе нужно было молчать и не тянуться к каждому следу, как щенок к падали.

— Я не тянулся.

— Тянулся глазами. Для таких вещей этого иногда достаточно.

Он усадил Никона на табурет, взял его лицо за подбородок и поднял к свету. В глазах Саверия отражались свечи.

— Зрачки широкие. Кожа холодная. Дрожь. Следы на ладони усилились. Тошнота?

— Немного.

— Шум?

— В ушах.

— Голоса?

Никон помедлил.

— Нет.

— Образы?

— Иногда.

— Боль где?

— Голова. Горло. Ладонь. И… под кожей.

— Под кожей, — повторил Саверий. — Где именно?

Никон посмотрел на свои руки.

Следы действительно стали ярче. Серый круг от кольца. Точка иглы. Полоска пряжки. Теперь к ним добавилась едва заметная мутная дуга у основания большого пальца, хотя он не касался зеркальца. Она была похожа на отпечаток маленькой крышки. Никон не хотел этого видеть. Но видел.

— Оно меня коснулось, — сказал он тихо.

— Зеркальце?

— Я его не трогал.

— Это не ответ.

Никон поднял глаза на Саверия.

— Тогда да. Наверное. Оно меня коснулось.

Грош отпустил его подбородок.

— Плохо.

От этого короткого слова в животе стало пусто.

— Насколько?

— Пока не знаю. Если начнёшь отражать пустую комнату вместо лица, сообщи заранее.

— У вас удивительный дар утешения.

— У меня удивительный дар не умереть в лавке, полной вещей, которые утешают окончательно. Учись.

Саверий ушёл в заднюю комнату и вернулся с небольшой плошкой тёплой воды, горькой настойкой и куском чёрного хлеба. Поставил перед Никоном.

— Пей. Ешь. Потом полчаса не смотри ни на что сложнее стены.

— А стена у вас безопасная?

— Нет. Но она медленная.

Никон почти рассмеялся, но смех застрял в горле. Он выпил настойку. Та обожгла язык горечью, но через несколько минут шум в ушах стал тише. Хлеб был сухой и кислый. Он ел маленькими кусками, потому что желудок всё ещё не верил миру после ложки отравления. Саверий в это время стоял у прилавка и что-то записывал в свою дощечку.

Никон смотрел в пол.

Не на пол — между досками. Туда, где пыль, сор, мелкие камешки и засохшие капли воска. Это казалось безопаснее. Но даже там мир пытался стать слишком подробным. Щепка у ножки стола. Ржавый обломок булавки. Чешуйка перламутра, непонятно откуда взявшаяся. Маленькая чёрная бусина, закатившаяся в щель. Раньше он не заметил бы их. Теперь каждая мелочь могла иметь имя.

Он закрыл глаза.

И понял главное.

Видеть — не бесплатно.

Не в высоком, философском смысле, а буквально. Каждый взгляд имел цену. Иногда маленькую — капля холода, дрожь, горечь на языке. Иногда больше — след под кожей, чужая тоска, сжатое горло, темнота в глазах. Чтение не было безопасным наблюдением со стороны. Оно было контактом. Даже когда он не касался предмета руками, он касался его вниманием, а внимание в этом мире, похоже, тоже считалось частью тела. Проклятие не просто раскрывалось перед ним, как запись в справочнике. Оно проводило по нему пальцами, проверяя, можно ли зацепиться.

И любопытство здесь могло убить.

Не метафорически. Не как «не суй нос куда не надо». А прямо: посмотри на не то зеркало — и оно посмотрит в ответ. Прочитай не тот нож — и почувствуешь рукоять в собственной руке. Открой имя не той вещи — и она впишет твоё имя рядом.

Никон сидел в лавке старьёвщика, среди полок с чужими смертями, и впервые по-настоящему осознал: его дар — не преимущество игрока, которому выдали интерфейс. Это ремесло. А ремесло начинается не с силы, а с правил безопасности, написанных кровью тех, кто считал себя умнее.

Саверий закрыл дощечку.

— Что понял? — спросил он неожиданно.

Никон не открыл глаза.

— Что я идиот.

— Это я знал и до завтрака. Новое что-нибудь?

Он медленно выдохнул.

— Читать вещи нельзя подряд. Нельзя читать всё, что интересно. Нельзя давить, если строка не идёт. Нельзя смотреть в зеркало, если оно ждёт взгляда. Нельзя брать личные вещи без подготовки. И нельзя думать, что если предмет дешёвый, то он слабый.

Саверий молчал.

Никон открыл глаза. Старьёвщик смотрел на него странно. Не тепло — нет, от Саверия Гроша тепла ждать было бы глупее, чем честности от проклятого контракта. Но в его взгляде появилось что-то вроде сухого одобрения.

— Может, и правда не совсем безнадёжен, — сказал он.

— Это уменьшит мой долг?

— Это увеличит твою стоимость.

— Я боялся именно этого.

— Значит, понял ещё одно правило.

Саверий подошёл к двери, перевернул табличку на «закрыто» и опустил засов. На улице кто-то недовольно дёрнул ручку, но Грош даже не обернулся.

— Сегодня хватит, — сказал он. — Если кто спросит, у писаря слабость после вчерашнего удара. Это правда, удобная тем, что неполная. Ты никому не говоришь о строках, названиях, рангах, потенциалах и прочих подарках твоей разбитой головы. Я никому не говорю, что мой долговой писарь вдруг стал видеть больше, чем лицензированные оценщики за десять серебряных в час. Пока мы оба выигрываем от молчания.

— Пока, — повторил Никон.

— Ты начинаешь нравиться мне меньше прежнего. Прежний хотя бы боялся без уточнений.

— Прежний умер?

Фраза прозвучала тихо, но слишком резко.

Саверий замер.

Никон сам не понял, почему сказал это. Возможно, усталость сорвала осторожность. Возможно, Егор внутри больше не мог выносить постоянного обращения к «прежнему» Никону как к удобной версии вещи. Возможно, его задело, что Саверий, сам того не зная, оказался слишком близок к правде.

Грош медленно повернулся.

— Что ты сказал?

Никон опустил взгляд.

— Я сказал: прежний почти умер вчера от удара. Теперь,