Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Я листал сводки и не мешал им говорить. Цифры под пальцами складывались в то, что я увидел ещё во время доклада, краем, боковым зрением, и во что отказывался верить, пока не проверю. Я проверил по первому сектору. По второму. По третьему сходилось тоже, и по четвертому сходилось, и когда последний столбец встал на место, я закрыл папку и повернулся к залу.

— Господа. Вы пишете в сводках 'полиморфная симптоматика, — говорил я негромко, и от этого разговоры увяли сами. — Это чушь. Не бывает такого полиморфизма. У вас болезнь с разными масками. Смотрите.

Я подошёл к карте и повёл рукой по секторам, по часовой, с севера.

— Северный кластер. Дыхательная недостаточность без отёка и без инфильтрации, чистые лёгкие, которые перестают дышать. Восточный. Ни одной значимой пневмонии, зато рушится свертываемость, геморрагии, кровотечения, ДВС на вторые сутки. Южный. Ни крови, ни лёгких, чистая неврология, восходящие параличи, отказ конечностей, бульбарные расстройства. Центральный. Почки. Анурия на третьи сутки у людей, у которых всё остальное работает. Четыре сектора, господа. Четыре разных органа-мишени, разделенных по карте города, с общим только дебютом, лихорадка и сыпь на первые сутки, чтобы все случаи попадали в одну графу.

Зал молчал. Профессор с указкой смотрел на карту так, будто видел её впервые.

— Вы восемь суток ищете один возбудитель, — продолжал я. — Тогда объясните мне, каким образом один и тот же агент на севере выключает дыхательный центр, на востоке съедает факторы свёртывания, на юге демиелинизирует нервы, а в центре убивает почки, и ни разу, ни в одном секторе, не перепутал репертуар. Либо ваши лаборатории тотально врут, и тогда их надо закрыть. Либо эта зараза меняет почерк в зависимости от района. Подбирает ключ под конкретную популяцию и конкретные кварталы. Кто-нибудь из вас, господа академики, видел эпидемию, которая адаптируется под почтовый индекс?

Тишина. Бородатый старик медленно поднял глаза от запонок, и в глазах скепсиса больше не было, в них поселился страх понимания.

Император, не садившийся всё это время, перевёл взгляд с меня на своих профессоров, очень медленно, и они дружно под этим взглядом начали бледнеть.

Я стоял над картой города, по которой расползались четыре красных пятна, и смотрел на них в упор, четыре разных почерка одной смертельной болезни, которую восемь суток считали единой.

Глава 5

В санитарном шлюзе так пахло хлором, что слезились глаза.

Шлюз развернули в цокольном крыле, у пандуса, где ждал транспорт, гудели вытяжки, вдоль стены выстроились баллоны с дезраствором, и двое бойцов санитарной службы раскладывали на длинном столе снаряжение.

Герметичные комбинезоны. Полнолицевые маски с двойными фильтрами. Перчатки, по две пары на каждую руку, с герметизацией по манжете. Бахилы до колена, скотч для стыков, и на отдельном стуле, стопкой, сменное бельё, которое поедет следом и которое никто не повезёт обратно.

Обратной дороги этим вещам не полагалось. Людям, впрочем, тоже, и об этом в шлюзе никто не говорил, потому что все всё понимали, вошедший в зону остаётся в зоне. Вахта до конца, жильё при госпитале, еда при госпитале, и никаких вечерних возвращений в чистый мир. Комендатура называла это «исключением обратного переноса».

Тарасов влезал в комбинезон и ворчал. Ворчал он на всё подряд, на замок маски, который заедает, на стекло, которое будет потеть, на конструктора этого скафандра, которому надо бы самому в нём поработать смену в июле, на интендантов, выдавших перчатки на размер меньше.

Я слушал его и не перебивал. Я давно выучил его шкалу, когда Тарасову весело, он молчит, когда работа, он краток, а когда ему по-настоящему страшно, из него льётся вот это неторопливое стариковское брюзжание.

Коровин ничего не говорил. Он оделся первым, без суеты, и теперь проверял себя, пункт за пунктом, клапан, стык капюшона, манжеты, молния под планкой, лямки фильтровой коробки. Каждое движение он делал дважды. Так, наверное, у себя в Сибири он проверял карабин перед выходом на зверя, и по его лицу нельзя было прочесть разницы.

Я подошёл и стал делать то единственное, что мне оставили, проверять подгонку своими руками. Условие номер четыре, выторгованное вчера у Императора, и сейчас, прогоняя пальцы вдоль герметичной молнии Тарасова, я понимал, что выторговал не пункт протокола, а вот эти две минуты, право коснуться своих людей перед тем, как отправить их туда, куда не пускают меня.

Стык на капюшоне Тарасова я перетянул. Манжету левой перчатки Коровина заставил переклеить, пузырь под скотчем, с виду мелочь, а в зоне, ворота.

— Ну что, командир, — Тарасов смотрел на меня через стекло маски. — Благословляй, что ли.

— Слушайте оба, повторять не буду. Глаза не тереть. Никогда, ничем, ни при каких обстоятельствах. Маски не снимать нигде, кроме чистого модуля, даже в ординаторской, даже если местные ходят без. Есть и пить только в чистом модуле, после полной обработки. Работаете парой, из зоны видимости друг друга не выходите. И главное. Любой симптом у любого из вас, першение, температура, головная боль, что угодно, сразу в эфир, мне, лично. Без геройства и без «само пройдёт». Поняли меня?

— Поняли, — сказал Тарасов.

— Однако поняли, — сказал Коровин.

Фырк, сидевший у меня на плече тише обычного, шевельнулся и произнёс, глядя на две горчичные фигуры:

— Красивые. Как жуки-медляки. — Он помолчал и добавил без всякой улыбки в голосе: — Ты им скажи, двуногий, пусть возвращаются. Я к ним привык, что ли.

Передавать я не стал. Двери шлюза разошлись, впустив жаркий выхлоп пандуса, двое моих вошли в этот жар, и бронированный фургон с красным крестом принял их и закрыл за ними створки. Я стоял и смотрел, как он выползает на рампу, тяжело, кормой вперёд, и внутри у меня было гадко.

В штабе нас осталось пятеро — я, Семён, Зиновьева, Грач и Лена, и на столе лежала бумага.

Бумаги было много. Первичные сводки по четырём секторам, истории болезни в копиях, лабораторные журналы, всё, что я затребовал вчера, привезли к полудню в опечатанных коробах, и мы разбирали эти короба, как разбирают завал.

Я гонял цифры тем же порядком, каким гоняю пациента на осмотре, по системам, придирчиво, с возвратами. Пациент из бумаги выходил скверный. Бумага не потела, не морщилась на пальпации живота, не отводила глаза на вопросе про алкоголь. Бумага сообщала мне температуру, не сообщая, горячий ли лоб, и мой метод, живущий кончиками пальцев, сидел на этом пайке голодный и злой.

Штаб гудел вокруг своей жизнью, телефонами и сводками, и жизнь эта