Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

из всех точек доступа, из дёсен, носа, у троих желудочные. Свёртываемости нет как класса. И заметь, командир, сатурация у них нормальная. Дышат как мы с тобой. То есть как ты, я-то через фильтр.

— Дальше.

— Дальше неврология, — новая секция, и в ней стояла самая нехорошая тишина, ряды лежащих неподвижно людей, у некоторых глаза открыты. — Восходящие параличи, лежат брёвнами, у кого выше зашло, те на мешках, качаем вручную, санитары меняются каждый час. И почечные в дальнем углу, тех меньше, но там совсем беда, диализ в полевых условиях сам понимаешь.

Он остановился посреди прохода, между лёгочным рядом и кровяным, и развернулся так, что в кадр попали оба.

— Три метра, командир, — голос у него сел, и фильтр свистел на каждом вдохе. — Три метра между койками, а болезни на них будто с разных континентов. Я всякое видел, я после железнодорожной катастрофы сортировал, я в холерном бараке студентом стоял. Такого я не видел и видеть не должен был, потому что так не бывает.

— А теперь послушайте местных, — сказала Зиновьева и щёлкнула тумблером второй линии, которую нам подключили к лабораторному модулю госпиталя.

Вторая линия отозвалась уверенным мужским голосом, слегка обиженным:

— Повторяю для штаба, возбудитель един. По всем четырём группам идентичные маркеры воспаления, идентичная картина крови. Мы уверены в едином агенте, расхождения клиники объясняем индивидуальной реактивностью…

— Индивидуальной реактивностью, — повторила Зиновьева. Она держала перед собой лабораторный журнал и смотрела в него с выражением, с каким смотрят на фальшивую купюру. — Коллега, у вас в журнале за вчера билирубин восемьдесят при нормальных трансаминазах у шести пациентов подряд. Так не бывает: либо печень горит, и тогда где ферменты, либо распад крови, и тогда где ретикулоциты. У вас цифры воюют друг с другом внутри одного бланка. Я не сомневаюсь в вашей честности, я сомневаюсь в ваших реактивах, в вашей центрифуге и в ваших сроках доставки проб. Мне нужна моя лаборатория. На месте. Вчера.

Вторая линия обиженно замолчала.

— И раз уж штаб слушает, — Тарасов развернулся так, что в кадр попал весь манеж, — передаю официально, от зоны, и подписываюсь обеими руками. Здесь нужна ваша лаборатория. На месте, с вашими руками при ней, потому что местным цифрам веры нет, вы сами слышали. И здесь нужен диагност. Я реаниматолог, командир, я умею вытаскивать, я не умею думать за четыре болезни сразу. По проводу ты нас не вытянешь, это я тебе после сегодняшнего говорю ответственно.

Грач за всё это время не сказал в эфир ни слова. Он реквизировал у штабных вторую карту города, чистую, повесил её рядом с общей и работал: цветные магниты ложились на секторы, между магнитами тянулись карандашные нити, на полях росли столбцы его мелкого, без наклона, почерка.

Дважды он снимал все магниты разом и начинал заново. Вслух он не выдал ни единого вывода, и я его не трогал: я знал эту стадию. Внутри этой аккуратной головы сейчас перемалывался хаос четырёх секторов, и мешать жерновам вопросами было бы расточительством.

К концу второго сеанса я сформулировал себе итог дня, и итог был честный: мы упёрлись.

Через мутную оптику шлемов я видел силуэты болезней, а мне нужны были их лица. Местная лаборатория выдавала цифры, которым нельзя было верить, а верить требовалось до второго знака.

Всё, что можно выжать из провода и бумаги, мы выжали за один день, и дальше дорога раздваивалась: либо я сижу в бункере и жду, пока данные дозреют сами, теряя по четыреста человек в сутки, либо туда, внутрь, едут мои глаза и мои микроскопы. Настоящие. Все, какие есть.

Решение оформилось к шести вечера, и оформилось оно, как всегда у нас, руками Зиновьевой.

Она не произносила речей. Она встала из-за стола, ушла к своим коробам, привезённым из Мурома, и стала собирать кофры: реагенты, наборы, портативный анализатор, укладки с расходкой.

Делала она это молча, с обыденной хозяйственной ловкостью, пересчитывая пробирки, как пересчитывают банки с огурцами перед погребом, и от этой её будничности у меня по хребту тянуло холодом сильнее, чем от любых сводок. Человек собирался в зону, откуда нет вечернего возвращения, так, как собираются на дачу.

— Зиновьева, — сказал я.

— Две мобильные лаборатории Государь подписал утром, они уже в зоне, стоят пустые, — она не подняла головы от кофра. — Пустая лаборатория, Илья Григорьевич, это мебель. Ей нужны мои руки. Вопрос закрыт ещё вчера, вы просто были заняты.

Я не успел ответить, потому что рядом встал Семён.

— Зона просит диагноста. Я пойду. Я готов.

В штабе стало тихо. Лена опустила глаза. Я смотрел на Семёна, на его бледное, твёрдое, отчаянно спокойное лицо, и делал самую грязную работу командира: искал слова для отказа, который уже принял.

Доводов за было много. Он лучший клиницист среди молодых, каких я видел, он вынослив, собран и предан так, что пойдёт первым в любую дверь, которую я покажу. А против стоял один-единственный довод, жестокий, и озвучивать его было погано, а не озвучивать — подло, и я молчал, подбирая формулировку, которой не существовало.

Семён смотрел мне в лицо. Читать меня он выучился давно, лучше многих, и я увидел, как до него доходит, раньше моих слов, по одним глазам. Он сглотнул.

— Грач важнее здесь, — сказал он севшим голосом. — Так?

— Так, — сказал я, потому что врать ему было бы хуже. — Только дослушай до конца, Сём, потому что «важнее» тут не про тебя и не про то, кто из вас сильнее. Диагноста в зоне не будет вообще. Ни тебя, ни Дениса, никого. Тарасов просит живую голову между койками, и я его понимаю, я сам туда рвусь, ты видел. Но голова между койками увидит один манеж. А эту дрянь можно взять только над всеми четырьмя кластерами сразу, там, где сходятся потоки, то есть здесь, за этим столом. Денис и есть диагност этой эпидемии, вместе со мной, и раздёргивать его на один сектор я не дам, даже если зона будет просить хором. Это грязная арифметика, я её не выбирал.

Семён стоял и глотал это молча, и я видел, чего ему стоит держать лицо. Ему только что сказали, что дверь, в которую он вызвался первым, не откроют ни для кого, и легче от этого не становилось ни на грамм: быть готовым и остаться неистраченным — обида особая, ею не поделишься.

— Хорошо, — сказал он ровно. — Тогда я еду руками. Санитаром при Зиновьевой, носильщиком, кем угодно. И глазами, Илья. Ты сам сказал: Денис берёт эту