Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Семён с Коровиным поделили между собой логистику манежа и средний персонал. Коровин, по слухам, доходившим до меня обходными путями, стал за сутки самым известным человеком госпиталя, потому что умел доставать всё, от каталок до сухих носков, а Семён доставлял пакеты первички в штаб с точностью курьерской службы.

На стенах висели графики.

Кривая поступлений по восточному сектору была ровной. Кривая по манежу плавно пошла вниз. Смертность по двум секторам застыла на плато, и у окна, в академическом углу, кто-то вполголоса, с выражением, уже репетировал: «…наметившаяся стабилизация эпидемической обстановки позволяет говорить об эффективности принятых мер…»

Я стоял перед этими графиками с чашкой, смотрел на красивые ровные линии, и под ложечкой у меня медленно, по градусу, холодело.

Линии были слишком хорошие.

Я много лет читаю кривые: температурные, лабораторные, любые, и я знаю, как выглядит живая биология. Живая биология дрожит. Эпидемия на переломе дышит зубцами, вспышка в общежитии, провал на выходных, скачок после дождя, недоучёт в ночную смену и доучёт утром. Кривая настоящего плато похожа на пилу, положенную набок. А передо мной по двум секторам лежали прямые, гладкие, как рельс, будто вело их не течение болезни, а линейка. Природа линейкой не пользуется, я сам сказал это два дня назад про границы кластеров, и вот линейка всплыла снова, теперь уже в отчётности.

Додумать мне не дали, потому что ожил динамик, и злой звонкий голос Зиновьевой врезался в благостное утро:

— Штаб, ответьте, это лаборатория. Илья Григорьевич, у меня к вам вопрос по снабжению, и вопрос странный. Мне отказали в реагентах на коагулограмму, формулировка: «расход не соответствует заявленной численности тяжёлых больных». Я подняла вашу штабную сводку. У вас по манежу числится четыреста тяжёлых. Илья Григорьевич, я за одну ночную смену прогнала шестьсот пятьдесят критических проб по ДВС-синдрому. Шестьсот пятьдесят, по одному только манежу и одному только профилю. У меня пробирок уходит больше, чем у них людей на бумаге. Или мои лаборанты пьют реактивы, или ваша сводка… — она осеклась, и пауза вышла выразительнее любого слова.

В зале продолжали звонить телефоны и шуршать бумаги, утро текло дальше своим порядком. Зато у меня за спиной, у карты, пропал звук, который я не замечал, пока он не исчез, сухой ритм пальцев Грача по столешнице.

Я обернулся. Грач стоял неподвижно и смотрел на лист со сводкой, который держал в руке, глаза его бегали по столбцам со скоростью сверки, вдвое быстрее чтения.

— Денис.

— Слышал, — сказал он, не поднимая головы. — Считаю.

К академикам с этим идти было нельзя, это я понимал, замотают, заволокитят, утопят в комиссии по проверке фактов, и пока комиссия соберётся на первое заседание, концы утонут. Поэтому через двадцать минут я стоял в кабинете Серебряного и молча клал ему на стол два листа, распечатку Зиновьевой поверх штабной сводки.

Гематома на его скуле дозрела до сине-жёлтого и в сочетании с безупречным свежим воротничком смотрелась почти художественно. После того кабинета между нами исчезли политесы, и выяснилось, что без них дело идет быстрее раза в три, он не спросил ни «что это», ни «вы уверены». Он прочитал оба листа, положил их рядом, сверил цифры пальцем, строку к строке, и потёр переносицу.

— Шестьсот пятьдесят против четырёхсот, — сказал он. — По одному профилю из четырех.

— По самому тяжелому. И это только то, что дошло до пробирки. Зиновьева не считает тех, кому анализ уже не нужен.

Серебряный откинулся в кресле, я приготовился к вопросам, которые задал бы на его месте любой, а не ошибка ли учёта, а сверены ли методики, а точно ли. Вопросов не последовало.

— Я скажу вам вещь, которую не должен говорить, — произнёс он вместо этого. — По моей линии то же самое. Закрытые донесения из оцепления не бьются с официальной статистикой министерства. Посты на выездах считают санитарные машины и рефрижераторы, штука нехитрая, шлагбаум и журнал. Так вот, машин по двум направлениям проходит существенно больше, чем положено при заявленной смертности. Я списывал на панику постовых и двойной счёт. Зря списывал, судя по вашим листам. — Он побарабанил пальцами по распечатке Зиновьевой. — Кто-то в штабной вертикали причесывает цифры по дороге к столу Государя. Причесывает аккуратно, тренд сохраняют, уровень занижают. Это делает человек, понимающий и в статистике, и в том, как читают сводки наверху.

— Зачем? — Я сел напротив. — Страх? Доложить о плато и получить благодарность в приказе?

— Возможно всё перечисленное. — Серебряный посмотрел на меня поверх листов усталыми глазами. — Мотивы будем выяснять потом, сейчас важнее другое. Болезни не умеют врать, Илья Григорьевич, у них нет такой функции. Врать умеют только люди.

Он был прав. Где на бумаге спокойно, туда не везут. На бумаге у нас было спокойно в двух секторах, и в одном из этих двух стоял манеж с моими четырьмя.

— Договоримся так, — Серебряный подвинул мне чистый лист и карандаш. — Я копаю по своей линии, на каком этаже и чьими руками подменяют отчётность, у Канцелярии для этого есть инструменты, которых у вас нет. Вы берёте медицинскую часть, мне нужен настоящий счёт, с цифрами, которые выдержат любую проверку, потому что предъявлять их придётся на самом верху. Копаем с двух концов, встречаемся посередине. Сроки понимаете сами.

— К утру, — сказал я.

— К утру, — согласился он, и мы разошлись, впервые за всё знакомство не потратив ни секунды на дипломатию.

Оставался ещё один ход, честный, лобовой, и я его сделал, хотя исход просчитывался заранее, я вернулся в зал и потребовал у штаба первичные документы для пересчёта. Вслух, официально, при всех.

— Мне нужны журналы приёмных отделений по всем секторам за последние пять суток, — сказал я в сторону академического острова. — Журналы моргов. Листы движения больных по госпиталям, подлинники, до сведения в сводки. Для контрольного пересчета.

Остров зашевелился, переглянулся, и вперёд выдвинулся тот самый, с серебряной бородкой. Вблизи стало видно то, чего я не разглядел раньше. Часы на его запястье стоили как аппарат искусственной вентиляции, а руки, ухоженные, с полированными ногтями, не держали ничего острее авторучки уже лет двадцать.

— Уважаемый коллега. — Голос его был почти ласков. — Цифры сводок выверены тремя уровнями контроля. Методология учёта утверждена министерством и применяется единообразно с первого дня. Вам, насколько мне известно, Государем поручено искать диагноз. Ревизия отчётности в ваше поручение не входит. Недоверие же, которое вы публично высказываете десяткам добросовестных специалистов, я нахожу оскорбительным. Первичная документация является служебной и передаче за пределы учётной вертикали не подлежит.

Он