Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Я жестко, взял его за плечо, до кости, и развернул к себе вместе со стулом.

— Грач. На меня смотри.

Зрачки дрогнули, поплыли, зацепились за моё лицо.

— Ты это нашёл. — Я говорил раздельно, вбивая слова. — Значит, ты это и остановишь. Никто в этом городе, кроме тебя, не остановит, потому что никто, кроме тебя, не досчитал. Мне нужен список. Чего не довезли, куда именно, сколько, в каких единицах, за какие сутки. По убыванию срочности. Через час, Денис. Считай.

Он смотрел на меня, и в его глазах происходило то, что на мониторе называется восстановлением ритма. Потом он моргнул, высвободил плечо, развернулся к столу, и карандаш ожил.

Фырк выдохнул и распластался между стопками окончательно.

— Ну и работенка у тебя, двуногий, — пробормотал он. — Одного за плечо, другого по морде. Дальше кого лечить будем, Императора?

Через некоторое время Грач положил передо мной лист. Почерк был мельче обычного. Первая строка была подчеркнута, единственная на весь список, «Кислород. Манеж. Отгрузки урезаны четверо суток. Расчётный остаток магистрали при текущем расходе, до утра не хватает».

Я поднял глаза на часы. Три пятьдесят. На манеже, в смене, стояли Семён и Коровин.

Следующие два с половиной часа я запомню на всю оставшуюся жизнь, запомню как самые бессильные свои часы со времён палаты, в которой я умирал в первый раз.

Начал я по уставу, поднял дежурного по штабу. Дежурный, немолодой полковник с честными глазами, выслушал, посмотрел список Грача, побледнел и развёл руками, перераспределение медицинских грузов идёт через гражданскую вертикаль, у военных свои склады, у министерства свои, права подписи на чужие фонды у него нет, будить начальника тыла он может только по боевой тревоге, а эпидемия боевой тревогой не является, таков регламент.

Я позвонил бородатому магистру домой, номер добыла Лена через коммутатор. Лену я поднял первой, ещё до полковника, и она за эти часы стала моим вторым телефоном и третьей рукой, она сидела за соседним столом с журналом и вела огонь по всем номерам сразу, дозванивалась до дежурных, до заместителей дежурных, до жён заместителей, извинялась, напирала, снова извинялась, и между звонками, не поднимая головы от журнала, держала открытой линию манежа, чтобы Семён, когда прорежется, не потерял время на коммутаторе.

В четвёртом часу я поймал её взгляд поверх трубки. Она мотнула головой на окно, за которым лежал темный город, и сказала одно слово: «Тише». Её камертон, значит, тоже работал в эту ночь, и показывал он туда же, куда весь остальной оркестр.

Магистр взял трубку и выслушал меня, не перебивая, что мне сразу не понравилось.

— Ваши расчёты, коллега, никем не заверены, — сказал он голосом человека, которого разбудили, но который и во сне держит оборону. — Внеплановое перенаправление стратегического ресурса на основании самодеятельного пересчёта есть должностное преступление. Доложите утром на планерке, в установленном порядке. Не нарушайте субординацию, вам и так многое прощают.

И положил трубку. Я стоял с гудками в руке и думал о том, что этому человеку сейчас проще дать умереть скольким-то людям, чем признать до планерки, что цифра, под которой стоит его подпись, кривая.

Военная логистика уперлась в накладную, без наряда со склада министерства ни одна фура с их территории не выйдет, хоть я встань поперек ворот. Серебряный, поднятый мною в четыре, не спал, его линия тоже копала всю ночь, и он сделал всё, что мог, поднял Канцелярию, нажал на комендатуру, но и его рычаг здесь кончался, о чём он сказал мне прямо, с несвойственной ему злостью, Канцелярия не распоряжается складами гражданского ведомства, покойный порядок писали люди, которые не предусмотрели, что ведомство может врать.

Я не мог продавить один грузовик через три подписи. Вся моя хирургия, вся моя злость стоили в эту ночь ноль, потому что между баллонами и умирающими лежала бумага.

В пять ноль четыре прорезался манеж.

— Штаб, это Величко. — Голос Семёна был слишком ровный, и от этого у меня свело скулы. — Докладываю, давление в кислородной магистрали падает. Техник говорит, резерв на полтора-два часа при текущем расходе. Подвоза нет с вечера. Мы с Захаром Петровичем сняли со свободных подач всех, кто держит сатурацию выше девяноста, перевели на воздух. Тяжёлых качаем руками, дыхательными мешками, посменно, местных я тоже поставил. Илья Григорьевич… — впервые за доклад голос дрогнул. — У меня в секции два аппаратных места и три пациента на них. Скажите, по каким критериям выбирать.

В кабинете было слышно, как пишет карандаш Грача. Карандаш не остановился.

Вопрос Семёна был из тех, которые не должен задавать лекарь, и из тех, на которые командир не имеет права не ответить. Я закрыл глаза, разложил перед собой три чужие жизни, которых не видел, по параметрам, которые он продиктовал, и ответил. Спокойно, по пунктам, по критериям обратимости, как учит военно-полевая доктрина, которую я надеялся никогда не применять к детям и старикам мирного города. Семён выслушал, сказал «принял» и отключился, и что стояло в его глазах по ту сторону эфира, я узнал только утром.

Фуры пошли в шесть десять.

Пробил их в обход закона Серебряный. Он положил коменданту города на стол бумагу, в которой недопоставка кислорода в действующий госпиталь квалифицировалась как диверсия в условиях чрезвычайного положения, со всеми вытекающими для тех, кто задержит устранение ее последствий. Юридически, как он сам мне сказал, бумага была ездой по встречной полосе. Комендант, человек военный, прочитал слово «диверсия», перекрестился и дал машины со своего, армейского, резерва, наплевав на ведомственные заборы.

Я стоял у окна штабного зала и смотрел, как над городом встает рассвет. Где-то в этом рассвете шли на юго-запад три армейские фуры с баллонами. Арифметика была простая и поганая, от манежа их отделяло сорок минут дороги, а от той минуты, когда Грач положил мне на стол свой список, два часа с лишним, потраченные мною на подписи, и я знал, в каких единицах пересчитывается эта разница на манеже.

В семь двадцать манеж вышел на связь штатным утренним сеансом, и я попросил камеру.

Кислород к тому времени дошёл, техники врезали армейские баллоны в магистраль, давление встало, аппараты дышали. Тарасов, вызванный ночью из своего сектора, коротко доложил движение и увёл камеру от коек, я не стал требовать обратного, то, что мне было нужно увидеть, лежало не на койках.

Оно сидело на деревянном ящике у стены.