Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Коровин, Захар Петрович Коровин, шестьдесят с лишним лет, сорок из них в фельдшерах, сидел на ящике из-под баллонов, привалившись спиной к стене, с руками, брошенными на колени ладонями вверх, и не вставал. Я знаю, как выглядит человек, который отдал всё, он просто перестаёт делать лишние движения, все до единого. Когда камера прошла мимо, он поднял на неё глаза и медленно кивнул. Однако живы, говорил этот кивок. Большего в нём не было.

Семён стоял у крайней койки. Он что-то поправлял в капельнице, я увидел его руки, кисти ходили мелкой дрожью, той самой, которую я знаю по себе, дрожью мышц, качавших дыхательный мешок часами, на счёт, вдох-два-три, вдох-два-три, пока мышцы не начинают жить этим счётом отдельно от хозяина. Он посмотрел на камеру.

Ночью этот мальчик выбирал по моим критериям, кому из троих достанутся два аппарата. Критерии были правильные. По его глазам я видел, что правильность критериев не помогает совсем, и что Семёна Величко, который смеялся у нас на планерках и краснел от похвалы, больше нет, а есть лекарь Величко, узнавший за одну ночь то, что я предпочел бы не сообщать ему ещё лет десять. Обратно такое знание не сдаётся.

— Работаем, Илья Григорьевич, — сказал он. — Магистраль штатно. Смену достою.

В дальнем торце манежа, у ворот, лежали в ряд чёрные мешки. Камера на них не задерживалась. Я только отметил, привычкой, которую ненавижу, что ряд длинный и что укладывали его в спешке.

Пересчёт ушел наверх в восемь ноль-ноль, как договаривались.

Мы с Грачом собрали его за остаток ночи в единый документ, реальное движение по секторам, ведомость расхождений со штабной отчетностью день в день, баланс снабжения с резолюциями, всё с приложением фотокопий первички. На титуле я написал от руки два слова: «Фактическое состояние». Документ ушел в обход штабной вертикали, фельдъегерем Канцелярии, лично Серебряному, с копией начальнику охраны Государя, и Серебряный, принимая пакет, впервые на моей памяти расписался в получении не глядя, потому что смотрел в этот момент мне в лицо.

— Встретились посередине, — сказал он. — Моя половина будет готова к полудню. Этажи, фамилии, маршруты правок. Идите поспите час, Илья Григорьевич. Дальше будет громко.

Громко стало раньше полудня.

К десяти по штабу пошла волна, которую я почувствовал сквозь стены кабинета. Забегали, захлопали двери, зазвонили сразу все телефоны. Утренние графики на стенах зала кто-то уже снял, и на их месте висели наспех перечерченные, с той самой пилой вместо гладкого рельса, и пила по двум секторам вставала дыбом четверо суток назад. Плато не существовало. Смертность прыгнула и всё это время красивая кривая держала её под собой.

Академический остров пришёл в движение, на которое было мерзко и поучительно смотреть. Кто-то с портфелем просочился к выходу и был развёрнут часовыми, у которых внезапно обнаружился список невыездных. Кто-то громко, на публику, восхищался «своевременной инициативой уважаемого коллеги по уточнению данных». Бородатый магистр сидел у окна неподвижно, положив перед собой руки с полированными ногтями, и смотрел в стол. А потом всё это разом кончилось.

Стихли телефоны, стих гомон, и тишина пошла волной по залу. Я стоял у карты, спиной к входу, и мне не понадобилось оборачиваться, чтобы понять, гроза не станет звонить по телефону.

Двери штаба открылись во всю ширину.

Александр Четвёртый вошёл в зал без объявления, почти без свиты, двое офицеров охраны остались у порога. На нём был застегнутый на все пуговицы темный костюм, первый застегнутый костюм за все дни, что я его видел, и это выглядело страшнее любой расстегнутой рубашки, так одеваются к процедуре. Лицо у него было выбритое до синевы, он только что дочитал документ, ушедший от меня в восемь ноль-ноль.

Зал вскочил и застыл. Никто не скомандовал, само.

Император шёл через зал, и звук его шагов был единственным на весь штаб. Он прошёл мимо академического острова, не повернув головы, вообще никак не отметив его существования, я увидел, как люди в дорогих костюмах делаются меньше ростом. Он прошёл мимо расчерченных графиков, скользнув по ним взглядом, который уже выучил их наизусть. Он остановился передо мной, в шаге, и с этого расстояния я увидел его глаза, воспаленные, сухие, со зрачком, сжатым от бессонницы и ярости, удерживаемой такой силой воли, какой я не видел у пациентов на разрыве аорты.

Звенящая пауза висела над залом и в ней город за стенами продолжал умирать со скоростью, которую мы этой ночью впервые узнали точно.

— Господин Разумовский, — сказал Император. — С этой минуты…

Глава 7

— Господин Разумовский. С этой минуты вся медицина столицы подчинена лично вам.

Император говорил негромко, и в мёртвой тишине зала его голос доставал до дальних стен.

— Госпитали, снабжение, кадры, лаборатории, карантинные стационары. Всё, что лечит, возит, считает и хоронит, переходит в ваше единоличное управление до окончания эпидемии, — он сделал паузу и очертил границу так же ровно, как резал всё остальное: — Комендатура, войска, жизнеобеспечение города остаются вне вашей власти, там свои командиры. Но внутри медицинского контура ваши полномочия абсолютны. Назначать. Снимать. Перебрасывать фонды. Реквизировать любые склады, включая ведомственные. Ваш приказ внутри контура равен моему.

По залу прошёл общий короткий выдох. Звук, с каким несколько десятков человек одновременно понимают, что при них только что перекроили государство, пусть и на время, пусть и в одном отдельно взятом контуре.

Дальше зал не дышал. Я стоял перед Императором и чувствовал спиной, как за ней перестраивается мир, штабные офицеры уже мысленно перечерчивали схемы подчинения, связисты замерли над ключами, а лица академического острова стали серыми.

С острова, надо отдать ему должное, сделали последнюю попытку. Кто-то из вторых рядов, с портфелем, произнёс:

— Государь, но процедура утверждения в министерстве предусматривает…

Александр Четвёртый повернул голову. Медленно посмотрел на говорившего, не мигая, и ничего не сказал. Фраза про процедуру умерла на середине и портфель спрятался куда-то за спины.

Император снова смотрел на меня и ждал.

Я не поклонился. Кланяться в этом зале было бы враньём, а с враньём тут я как раз собирался заканчивать. Благодарить за высокое доверие я тоже не стал, доверие такого рода не подарок, это груз, который вешают на того, кто ещё стоит на ногах, когда остальные легли.

Я взвешивал этот груз, глядя Императору в глаза, город на десять миллионов, четыре почерка одной болезни, гниющая вертикаль, мои шестеро человек, а счёт на тысячи. Груз был неподъемный. Поднимать его, кроме меня, было некому, мы оба это знали, когда