Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Принял, — сказал я. — Тогда вы должны знать, как я работаю.

Говорил я громко. Слушать это полагалось не только Императору, слушать полагалось залу, каждому офицеру, каждому клерку и каждому уцелевшему обитателю острова, потому что декларация метода, произнесенная один раз при всех, экономит потом недели разбирательств.

— Первое. Я не вру, — я дал этим словам отстояться в тишине. — Сводки, которые с этого часа пойдут наверх, Государю будут настоящими. С любыми цифрами. Со страшными цифрами, если цифры будут такими. Кто подаст мне причёсанную сводку, пусть заранее пакует вещи. — Я неторопливо повёл взглядом по академическому углу, кто-то смотрел в пол, кто в окно, и ни один в глаза. — Документ с пересчётом лежит на этом столе. Желающие оспорить методологию могут записаться на приём в Канцелярию.

— Второе. Медицину я меряю одним критерием, выживаемостью. Сколько людей, попавших в систему, вышло из неё живыми. Всё. Отчетность, план койко-мест, утвержденные формы и ведомственная красота в этот критерий не входят. Любая методология, любой протокол, циркуляр, который мешает лечить, отменяется мной в момент обнаружения, без согласований, и ответственность за отмену моя. Если для спасения секции нужно нарушить приказ министерства, приказ будет нарушен, а министерство узнает об этом из сводки.

Где-то в глубине зала скрипнуло кресло.

— Третье. Мои люди работают моими методами, и спрашивать с них буду я, прикрывать их буду тоже я, всем, что мне сейчас вручили. Кто станет саботировать, прятать ресурс, топить распоряжение в визах или воевать со мной регламентом, будет снят в течение часа. Без комиссий, без разбирательств и права на прощальное совещание. Разбирательства проведём после эпидемии, по спискам. — Я вернул взгляд Императору. — Это всё. Так я работаю. Если эти условия не подходят, говорите сейчас.

Александр Четвёртый слушал меня, не перебив ни разу, и лицо его всю мою речь оставалось каменным и усталым. Я понял, что вижу, человека восемь суток сидевшего над сводками, зная, что ему врут, не зная где, и ждал, пока кто-нибудь в этом зале произнесет вслух «я не вру». Дождался.

Он кивнул. Тяжело, один раз и этот единственный кивок весил в зале больше любого подписанного указа, потому что указы в этом городе, как выяснилось, умели переписывать.

Прежняя жизнь штаба кончилась на этом кивке, по лицам вокруг я видел, что поняли это все.

Император повернулся к академическому острову, и я впервые увидел, как выглядит казнь без единой капли крови.

— Магистр Вельский, — бородатый поднял голову. — Профессор Стрешнев и профессор Кац отстранены. Изолировать до выяснения. Кабинеты опечатать, материалы передать в Канцелярию. Исполнять.

Двое офицеров охраны отделились от дверей и прошли через зал. Никто из троих не сказал ни слова. Бородатый Вельский застегнул пиджак и пошёл к дверям между офицерами, путь его лежал мимо стены с графиками, мимо свежеперечерченной пилы, вставшей дыбом там, где четверо суток висело его гладкое плато. Двери закрылись, и Император снова обернулся ко мне.

— Остальные чиновники медицинской вертикали в вашем распоряжении, — сказал он. — Список у начальника штаба, звания, должности и допуски. Решайте сами, кто из них вам нужен, кого куда, кого вон. С этой минуты это ваше право.

Вот она лежала передо мной, власть, о которой мечтают люди определённого склада всю жизнь, право перебрать столичную элиту, как перебирают инструменты, своих поднять, чужих стереть в порошок, и всё это законно, именем Государя.

— Государь, мне не нужна политика, и политики мне тоже не нужны. Мне нужна система, которая подчиняется и работает, а строить её из осколков острова я не буду, там гнилой материал. За этих магистров восемь суток делали работу другие люди, заведующие отделениями, которые не спали. Начмеды, которые писали наверх правду, и правду эту клали под сукно. Главные логисты, санитарные лекари, начальники моргов, которые вели честные тетради, когда сводки уже врали. Я читал их бумаги этой ночью, я знаю фамилии. Вот им я буду отдавать приказы. Напрямую, без прокладок. Прокладки можете отправить в резерв, в карантин, куда угодно, мне они не мешают, если не стоят на дороге.

Император смотрел на меня молча, и что он взвешивал в этом взгляде, я понял по итоговой фразе. Человеку только что дали право казнить и миловать элиту империи, и человек отказался от трофея, потому что трофей не лечит.

— Есть, — сказал Александр Четвёртый. — Теперь, есть.

Что именно теперь есть, он не расшифровал, и это не требовалось. Остров за его спиной переставал существовать как сила, тихо, без единого выстрела, превращаясь в список фамилий у начальника штаба.

— И последнее на сегодня, Илья Григорьевич. Ваш напарник.

Император сделал короткий жест, и от стены, из тени между картами, где он простоял, оказывается, всё это время, вышел человек, которого я до сих пор принимал за кого-то из технических. Мятый серый пиджак, галстук, распущенный до второй пуговицы, тяжёлые веки и толстый блокнот в руке, распухший от закладок и стянутый аптечной резинкой.

— Градоначальник Москвы, Державин Пётр Аркадьевич, — сказал Император. — Восемь суток держит город, воду, хлеб, транспорт, морги. Медицинский контур ваш, городской его. Между вами не должно быть ни одного посредника.

Державин подошёл, и рукопожатие у него оказалось короткое и рабочее. Вблизи стало видно, что спал он за эти восемь суток немногим больше Императора, и что бриться сегодня утром он начал и не закончил, левая щека осталась при щетине. Никакого политеса в его лице не было, было выражение человека, у которого в блокноте семьсот незакрытых пунктов.

— Слышал вашу декларацию, — сказал он вместо знакомства. — Первый пункт особенно. У меня к вам, господин Разумовский, накопилось много вопросов. Можно без чинов?

— Нужно без чинов.

— Тогда так, — он сдёрнул резинку с блокнота, и мы, не сговариваясь, отошли к свободному краю стола. — У меня стоят автобусные парки, шестьсот машин с водителями. Гильдейские ваши предшественники три раза запрашивали и три раза отменяли, я до сих пор не знаю, кого и куда везти. У меня двенадцать рефрижераторных секций на хладокомбинатах, я их держу пустыми на всякий случай и никому не говорю, чтобы не сеять. У меня хлебозаводы на две трети мощности, вода штатно, вывоз мусора по военному графику. Морги я расширил холодильными мощностями ещё на пятые сутки, своей властью, не спрашивая, и до сих пор жду, когда за это самоуправство прилетит. И у меня, — он перелистнул до закладки, — четыреста добровольцев из городских служб, которых я не имею права послать в зараженные районы без медицинского заключения, а заключения мне никто девятые сутки не даёт.