Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

под детской ладонью, и понял две вещи разом. Первая, она права. Вторая, где-то он уже слышал эту интонацию, эту манеру бить точно в стык между циничным и правильным, только та, у кого он её слышал, сидела сейчас в закрытом блоке за триста километров отсюда.

— Берите аппарат, — сказал он. — Сорокалетнего на консервативную, под вашу запись.

— Уже пишу.

Мимо, разгоняя санитаров, прошёл Тарасов, на ходу глянул на каталку, на Аглаю, уже командовавшую подключением, и хлопнул Семёна по плечу тяжёлой лапой:

— Эту не трожь, Сём. Она моя смена. Третьи сутки на ногах, режет правду начальству, больных чует нутром. Выживет, будет толк.

К двум часам поток чуть просел, и Семён, пользуясь провалом, ушёл в закуток связи отправлять очередной пакет для Грача, журналы приёмного, отснятые постранично, ночная порция. Он листал кадры, проверяя резкость, механически, полуспящими глазами, и на последнем листе взгляд зацепился и остановился.

«Огарёв П. С., 24 г., сварщик, аварийная служба теплосетей. Иск. — огн., околонул.» Графа «род занятий и особые отметки», которую он сам же и придумал заполнять для штаба. Он мог бы быть лекарем, санитаром. Но выбрал другой путь. Сварщик со слабой огневой Искрой, судороги, лихорадка, новая волна.

Семён стоял над этим кадром, и в гудящей от бессонницы голове ворочалась тяжёлая, важная мысль. Он знал статистику первых суток наизусть, он сам её собирал для Грача, среди сотен заболевших медиков и санитаров не было ни одного одарённого, и тогда это казалось везением, о котором не говорят вслух, чтобы не спугнуть.

Раньше нас не трогало. Раньше своих с Искрой эта дрянь обходила, теперь пришла именно за ними, и между «раньше» и «теперь» лежало что-то, что Семён никак не мог ухватить слипающимися глазами.

— Величко, приём пошёл! — крикнули с линии.

Мысль сорвалась и ушла. Семён отправил пакет, заглянул в ординаторскую за водой и увидел в углу Аглаю Шапееву, она спала сидя, на жёстком стуле, уронив голову на плечо, с недопитой кружкой в руке, которую даже во сне держала ровно.

Кто-то из сестёр накрыл её сверху вторым халатом. Он аккуратно вынул кружку из её пальцев, поставил на стол и пошёл на линию.

* * *

В три тридцать зазвонил аппарат внутренней связи.

— Спускайтесь, — сказал Серебряный. Больше он ничего не сказал, по одному этому слову, без обращения по имени-отчеству, я понял, что внизу случилось что-то за пределами его номенклатуры.

Зал-колодец встретил меня усиленными постами, на галереях стояло вдвое больше людей, чем три дня назад, и все прожекторы были выведены на полную. Куб стоял также, в центре и Радулов сидел в нём на койке, неподвижный, спиной к нам. А в тридцати метрах от куба, на отдельном бетонном постаменте за собственным контуром ограждения, было пусто.

Я знал, что там стояло. Мне показывали это в первый спуск, издали, серый кокон, матовая сфера в рост человека, стазис-защита, в которую ушёл Демидов на банкете в момент ареста и из которой его с тех пор не могли ни достать, ни допросить.

Архивариус, региональный наместник моего отца, единственный взятый живым человек из верхушки сети, законсервированный в собственной броне.

Теперь на постаменте лежала горка серой пыли, уже присыпанная по контуру нумерованными табличками криминалистов, и больше ничего не было. Ни кокона, ни того, что было внутри.

— Когда? — спросил я.

— в два семнадцать. — Серебряный стоял у ограждения, сцепив руки за спиной. — Дежурная смена видела своими глазами, пелена мигнула, потеряла цвет и осыпалась. Вместе с содержимым, Илья Григорьевич. Осыпалось всё, защита, ткани, кости, одежда. Экспертиза началась, но я вам и без экспертизы скажу, что они найдут, однородный минеральный порошок. Демидов мёртв в той степени, в какой мертвее не бывает.

— Кто-то входил в контур?

— Никто. Ни физически, ни по приборам. Автоматика чиста, посты чисты, записи непрерывны, я просмотрел лично, дважды, — он говорил и ровность была натянута поверх злости. — Стазис не вскрывали. Он просто кончился. Погас, как гаснет лампа, у которой перерезали провод. Снаружи, Илья Григорьевич. Изнутри стазис такого класса не гаснет, Демидов вложил в него всю свою немалую Искру, этой брони хватило бы на годы.

Я посмотрел на куб. На серую спину за зеленоватым стеклом, на седой затылок.

— Скажите это вслух, Игнатий. То, что мы оба сейчас подумали.

— Из куба невозможно, — он произнёс это слишком твёрдо. — Материал глушит наглухо, в обе стороны. Проверено способами, о которых я промолчу и которые стоили нам дорого. Из куба, Илья Григорьевич, невозможно.

Мы постояли молча. Оба мы понимали цену, когда человек дважды повторяет «невозможно», он уже уговаривает не собеседника.

У внутреннего поста, ближе всех к пустому постаменту, стоял караульный офицер, я не сразу узнал в нём Балкова. Капитан постарел с дирижабля лет на десять, седина съела виски целиком, поперёк лба легла новая складка, и левая рука в чёрной перчатке висела чуть неестественно, о чём я не стал спрашивать, отметив себе спросить потом, как лекарь. Он встретил мой взгляд и коротко, по-уставному, наклонил голову.

Человек, дважды уступивший моей медицинской логике и выживший в мясорубке на границе, нёс теперь караул у пустого постамента, и по его лицу нельзя было прочесть ничего, кроме службы.

— Вы понимаете, что мы потеряли, — сказал Серебряный, когда мы шли к лифту. — Демидов был единственным человеком в империи, чьи показания связывали Радулова напрямую с сетью, документально, на процессе любого уровня. Мы берегли его на суд. С самого ареста искали способ вскрыть кокон, не убив содержимое, недавно появилась рабочая методика, я подписал план работ на послезавтра. — Он нажал кнопку вызова и посмотрел на свою руку так, будто она подписала что-то не то. — Знаете, что меня пугает, Илья Григорьевич? Своевременность. Он умер ровно за двое суток до вскрытия кокона. Мёртвые не дают показаний, и в деле вашего отца теперь нет ни одного живого свидетеля обвинения.

Створки лифта открылись. Уже входя, я в последний раз оглянулся на зал, привычкой хирурга, пересчитывающего инструменты.

Радулов сидел спиной к нам. Голова его была повёрнута на дверь лифта, на ту точку глухой для него стены, где стояли мы двое, и светло-серые глаза смотрели сквозь бетон и сталь спокойно, как в окно на дождь. Он не мог нас видеть.

В четыре утра я вышел во внутренний двор, впервые за сутки, подышать, и обнаружил, что двор занят.

Двор был колодцем на семь этажей, с квадратом сереющего неба наверху и одинокой скамьёй у стены, и на брусчатке этого колодца, в предрассветном полумраке, меня ждали пятеро.