Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Кварталы выедены, — она сказала это в стол, но услышали все. — Я вторые сутки твержу про тихий город, и меня никто не понимал. Теперь понимаю. Там, где болезнь злее всего, астральный фон подчистую снят, будто выскребли ложкой. Это не мутация фильтрует людей. Это что-то послойно ест город, и добралось до слоя, где живёт Искра.

За столом стало тихо. Зиновьева на аудио молчала, и в её молчании я слышал, как хороший учёный упирается в факт, который не помещается в его метод.

И в эту тишину, разумеется, разорвал звонок. Державин.

— Илья Григорьевич, две минуты, горит, — блокнот на том конце шуршал, как костёр. — Первое, рефрижераторы на восточном хладокомбинате встали, компрессор, я перекидываю поток на северный, но там плечо, скажите своим на востоке, чтоб придержали выдачу. Второе, автобус с лёгочными на развороте у моста поймал пробитое колесо, стоит сорок минут, я послал резервный. Третье, и вы это спросите, поэтому скажу сам, за ночь по городу двести десять. Мешков. Я распорядился о дополнительной площадке, у меня их больше некуда, — пауза. — Держитесь там наверху со своими теориями. А я тут держу землю. Отбой.

Гудки. Двести десять чёрных мешков вошли в теоретический спор, сели за стол и обнулили половину аргументов одним своим весом. Я положил трубку и оглядел притихшую команду.

И тогда Грач, который весь спор просидел молча, не поднимая головы, разбирая перед собой два листа, положил карандаш и сказал:

— Я двое суток назад отложил один вопрос. Персонал первых суток, работавший без защиты. Заболеваемость не билась с ожидаемой статистикой, я не понял, в какую сторону, — он поднял глаза, и они были у него сейчас страшные, ясные. — Сегодня ночью она сошлась. Я нашёл, почему не билась. И мне это не нравится настолько, что я перепроверил трижды.

Договорить Грачу не дала красная лампа.

Экстренный вызов ударил с манежа, и Семён на своей половине экрана метнулся в проход, я успел нажать приём и увидел только его спину. Осталась картинка с прыгающей камеры, кто-то бежал с ней через манеж, и в наушнике нарастал ровный тревожный писк, который ни с чем не спутаешь.

— Командир, детская! — голос Семёна, на бегу, рваный. — Иван, остановка! Тарасов на том конце манежа, не добежит, тут только…

Камера влетела в детскую секцию и легла на каталку. Иван. Плоская линия на мониторе, синева губ, и над мальчиком, одна девушка, уже сцепившая руки в замок над худой грудью.

— Начинаю массаж! — крикнула она в камеру, и первое нажатие пошло. — Считайте мне, штаб, я одна, все на приёме!

— Считаю, — я вцепился в стол и врубил тот регистр, в котором нет ни страха, ни усталости, только метроном. — Раз-и-два-и-три, глубже дави, на треть грудной клетки, не жалей. Кто-нибудь дал разряд? Дефибриллятор есть?

— Есть, привезли! — сестра вкатила тележку в кадр. — Заряжаю!

— Ритм на мониторе покажи. — Я вгляделся в прыгающую картинку. — Мелковолновая фибрилляция. Разряд четыре джоуля на килограмм, вес его знаете?

— Двадцать два! — Она уже лепила электроды. — Восемьдесят восемь на разряд, ставлю девяносто!

— Все от каталки. Разряд.

Тело мальчика подбросило. Линия дёрнулась в хаос и потекла ровной пилой.

— Синус! — заорал кто-то за кадром. — Синус пошёл!

— Не радоваться, работать. Массаж не бросать до устойчивого пульса на сонной, дыхание мешком, адреналин по протоколу готовь на случай повтора. — Я говорил, а руки девушки на экране делали ровно то, что я говорил

Она вжала два пальца в детскую шею и замерла, и эта секунда её замирания стоила мне года жизни.

— Есть пульс! — голос сорвался. — Есть, наполнение слабое, но есть, держится!

В кадр, разгоняя людей, влетел запыхавшийся Тарасов, пробежавший, судя по хрипу в динамике, весь манеж из конца в конец. Он навис над монитором, над каталкой, охватил картину одним взглядом старого реаниматолога и, отдышавшись, положил тяжёлую руку на плечо Аглаи.

— Молодец, девочка, — сказал он, и в его глуховатом басе было то, чего этой девочке, я видел это по её лицу, не давал за всю жизнь никто. — Чисто сработала.

Я отключил канал детской и остался перед погасшей половиной экрана. На второй половине беззвучно работал манеж. Я сидел и делал расчёт, который делать не хотел, сколько таких ночей выдержит город, если каждая забирает двести десять и чуть не забирает одного семилетнего мальчика с плюшевым зайцем. Считалось плохо. Выходил ноль.

Фырк перебрался с угла стола ко мне на плечо и сказал в ухо, тихо, без обычного ехидства:

— Слышь, двуногий. А заяц-то у пацана боевой. Третью остановку с ним держит и хоть бы шов разошёлся. Ты б его наградил, что ли. Зайца. Медаль ему, за выслугу.

— Награжу, — сказал я. — Дослужится до конца эпидемии, оба дослужимся, лично пришью ему орден.

— Вот это по-нашему.

К шести утра я вернулся в кабинет Грача, потому что недосказанная им за столом фраза жгла мне затылок все эти полтора часа, а такие фразы Грач говорит один раз и по делу.

Он ждал. На столе перед ним лежали два листа, выровненные по краю, Лена стояла в дверях, прислонившись к косяку, и уходить не собиралась. Я закрыл дверь.

— Показывай.

— Список первый, — Грач положил ладонь на левый лист. — Персонал, работавший в очагах первые восемь суток без защиты, пока комплекты не подвезли. Лекари, санитары, сортировщики, водители. Заболели сотни, почти каждый второй, что для незащищённого контакта ожидаемо, — он сдвинул ладонь. — Особая отметка, среди заболевших этого списка ни одного одарённого. Ни лекаря с искрой, ни студента-целителя, ни санитарки, у которой хоть капля. При том, что одарённых в этом персонале работало около четверти, и контакт у них был такой же, а часто и плотнее, они же тянули тяжёлых. Заболеть должен был каждый четвёртый из заболевших.

— Список второй. Новая волна. Эта ночь, — ладонь легла на правый лист. — Здесь наоборот. Первые сто случаев новой клиники, санитарка, два студента-целителя, сварщик с теплосетей, ещё, ещё. Одарённые. За девять суток болезнь не взяла ни одного человека с Искрой. За одну ночь пришла в первую очередь за ними.

Мы стояли над двумя листами, и дальше пошло то, что у нас с ним всегда идёт без предисловий, мысль в мысль, с полуслова.

— Биологический агент так не умеет, — сказал я.

— Не умеет, — подтвердил Грач. — Вирус не различает одарённость. Бактерия не различает. Токсин не различает. Я посчитал вероятность того, что признак «наличие Искры» распределяет заболеваемость случайно и вот так разворачивается за одну ночь на сто восемьдесят