Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Затем, что город грязен, — сказал он. — Ты десять суток называешь это эпидемией, твои академики называли это инфекцией, и все вы ошибались одинаково, потому что искали болезнь. Город не болеет, Илья. Он очищается. Ты лекарь, ты поймёшь быстрее прочих, когда организм отравлен, из него выводят балласт. Слабые ткани, мёртвые клетки, шлак. Остаётся то, что способно работать. Селекция, грубое слово, в нём слышится злоба, а злобы здесь нет ни грамма. Есть санитария.

Я слушал и делал две работы разом. Первая, велась поверх слов, темп речи ровный, дыхание глубокое, паузы одинаковые, человек в глухом ящике на одиннадцатые сутки изоляции держал ритм лектора. Вторая работа была важнее, я ловил детали.

— Санитария с четырьмя протоколами, — сказал я. — Лёгкие, кровь, нервы, почки.

— Дыхание, транспорт, управление, фильтрация, — поправил он, как поправляют студента, перепутавшего порядок систем. — Четыре контура на четырёх популяциях, разведённых по массивам, чтобы выборки не мешали друг другу. Чистый эксперимент в грязном городе. Ты ведь уже нашёл границы, я слышу это по твоим вопросам, ты нашёл их и удивился, что они ровные. Природа не рисует ровно, так, кажется, ты говоришь своим ученикам.

В сводках, которые читал следователь, не было ни границ по массивам, ни четырёх контуров. Протоколы допросов я знал наизусть, за ночь перед спуском я прочёл их все, о клинике его спрашивали общими словами, и общими словами он уходил.

Сейчас человек за стеклом пересказывал мне архитектуру машины с точностью, с которой её знает один человек на свете, автор. Признания в этих фразах не было ни одного, юрист не подшил бы к делу ни строчки. Мне оно было без надобности, я получил то, за чем шёл, осведомлённость такой глубины не подделывается и не выторговывается.

Машина его.

— Ты похудел, — сказал он вдруг, без перехода, тем же лекторским тоном. — Килограммов на пять против Эфеса, сужу по голосу, опора дыхания сместилась. Спишь урывками, ешь стоя, решения принимаешь за других по двадцать часов в сутки. Я жил так восемь лет, Илья, я знаю этот режим изнутри. Он затягивает, правда? Когда весь город проходит через твои руки, обратно в масштаб одной операционной уже не помещаешься. Мы с тобой похожи больше, чем тебе хочется.

— Мы с тобой различаемся в главном, — сказал я. — Я свою статистику считаю по выжившим.

Император предупреждал меня перед спуском, и предупреждал точно, о болезни этот человек говорить не собирался, ему был интересен я. Втягиваться в разговор о себе я не стал и вернул его к делу коротким вопросом:

— Демидов.

— А что Демидов, — он пожал плечами, спокойно, как о списанном инвентаре. — Узел перестал отвечать. Система провела ревизию и закрыла мёртвую ветку, штатно, по регламенту, который я в неё заложил. Ты хочешь узнать Илья, жалею ли я? Не жалею. Павел Андреевич предал бы меня на первом же процессе, он был человеком, а люди предают, это их базовая функция, я потратил жизнь на её изучение. Зачем ненадёжные люди, когда есть надёжный алгоритм.

— Люди тебя предавали, — согласился я. — А ты, в порядке взаимности, качал из них Искру. Из твоих людей, из чужих, из целого города под Эфесом. И из одной женщины десять лет подряд.

Я произнёс это между делом, и следом, тем же тоном добавил:

— Анна читает Чехова. «Скучную историю», представь себе. Говорит, единственный честный человек на всю книгу, профессор, который признал, что ничего не знает. Тебя она не помнит. И меня не помнит. Чистый лист, ровная стена, ни одного шва.

Метроном сбился. На мгновение, я считал его ритм двадцать минут, у человека, который держал темп под арестом, под прожекторами и под моими вопросами, дыхание сорвалось но, лицо не дрогнуло, дрогнуло другое.

— Она жива, — сказал он, и голос его собрался в прежнюю ровность с видимым усилием, которое он даже не стал прятать. — Остальное — детали реабилитации.

— Остальное я тебе рассказывать не буду, — сказал я. — Ты мне рубильник, я тебе детали. Так работает обмен, ты сам учил меня этому в Эфесе, под дулом пистолета.

— Обмена не будет, — он поднялся с койки, прошёл два шага до стекла и остановился напротив меня, глядя сквозь бетон с ошибкой сантиметра в два. — Рубильника нет, я сказал тебе правду в первую же минуту. А подсказки ты уже унёс, только пока не знаешь об этом. Иди работай, сын. У тебя мало времени и много мёртвых.

Разговор был окончен, и окончил его он, развернувшись к койке. Я пошёл по жёлтой дорожке к лифту, стараясь идти ровно, но самых створок услышал.

— Илья, — голос догнал меня без усилия, в этом зале его было слышно везде. — Спроси своего Государя, кто создал нас обоих. Меня и твою мать. Ты воюешь не с тем, сын. Спроси про руку, которая рисует карандашом всё в этой стране.

В лифте нас было трое — я, Фырк, отмерший на плече сразу за створками, и Серебряный, вошедший следом с папкой протокола под мышкой. Цифры над дверью выбирались из минуса, и на каждом этаже этого подъёма мне дышалось на четверть легче.

— Машина его, — сказал я, глядя на цифры. — Осведомленность не подделаешь. Он знает контуры, границы, регламент чистки. Автор.

— Согласен, — Серебряный говорил тихо, голос его после часа за пультом сел. — И второе, что вы должны понимать. Он презирает ложь. Ложь для него, инструмент слабых. За все допросы он не солгал ни разу, он уходил, молчал, издевался, но не лгал. Поэтому «рубильника нет» я вынужден рассматривать как правду. И поэтому же…

Он не договорил, и я договорил за него.

— Поэтому фраза про руку и карандаш — тоже не блеф.

Серебряный молчал. Я ждал возражения, той самой канцелярской конструкции про бред загнанного человека, про попытку посеять недоверие между мной и престолом, у него таких заготовок был полный портфель, и любую из них он выдал бы не задумываясь.

Он смотрел на цифры над дверью и не выдал ни одной. Молчание его было странное, я не мог сформулировать, чем именно, и просто отложил это наблюдение туда, где у меня лежат непонятные симптомы, не к выводам, а к материалам.

— Запись уйдёт Государю сегодня, — сказал он наконец совсем другим тоном. — Полная, без купюр. Дальнейшее, не мой уровень.

— Не ваш уровень, — повторил я. — Напомню формулировку.

Фырк, всю дорогу вылизывавший встопорщенную шерсть, счёл что пора вступить в разговор.

— Двуногий, я вот что скажу, — сообщил он мне в ухо на весь