Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

искали логику мишени. Логика вот она, на койке. Это слабоодарённые, Глеб. Программа пришла за их Искрой, а Искра — единственное, что умеет сопротивляться. У обычного человека болезнь идёт по своей колее без боя. У этих внутри дерутся двое, и качели на мониторе — счёт раундов.

Глава 11

— Тогда чем я ей помогаю, командир? — Тарасов навис над койкой. — Я весь арсенал реаниматолога положил на то, чтобы гасить лихорадку. А если лихорадка, это её оборона…

— Оборону не трогаем, — сказал я, и пугаться собственного решения было уже поздно. — Жаропонижающие снять, оставить только защиту органов, сердце, мозг и почки. Охлаждение физическое, по порогу сорок один и пять, выше нельзя, белок свернётся. Держи объём, электролиты каждые полчаса, при судорогах магнезия, бензодиазепины по минимуму, ей нужна её собственная голова. Мы не лечим, Глеб. Мы секунданты. Наша работа, чтобы тело дожило до конца боя.

— Принял, — сказал он и добавил, глуше: — Командир. Это я её загнал. Неделю считай на детской без смены, я видел и не снял. Думал, железная. Молодые все железные, пока не… — фильтр съел конец фразы, и Тарасов договорил уже другим, уставным тоном: — Докладываю официально. Больную Шапееву забираю под личное ведение. Поверх начмедства, поверх секторов, поверх твоих приказов, если понадобится. Возражения будут?

— Возражений нет, — сказал я. — Одно уточнение, спать ты при этом будешь. По четыре часа, под мою ответственность.

Он не ответил, и его молчание я засчитал как согласие пополам с враньём.

На пятом часу качелей, в очередной короткой ремиссии, Аглая пришла в сознание. Открыла глаза, нашла камеру над койкой мутным взглядом, и первое, что сделала, вцепилась в рукав Тарасова.

— Ивана… — хрип шёл через силу, но дикция держалась, у этой девочки даже бред был построен по пунктам. — Ивана на четвертый аппарат не пускайте. У него катетер на честном слове, четвёртый порвёт доступ. Только на второй, там поток мягче… и скажите ему, что я в командировке.

— Скажу, — Тарасов накрыл её руку своей перчаткой. — Второй аппарат, командировка. Спи, лекарь Шапеева.

Она послушалась не сразу, ещё некоторое время проверяла его лицо на предмет вранья, тем самым взглядом, каким когда-то проверяла Семёна над койкой Ивана. Потом качели пошли вниз, и сознание ушло вместе с температурой.

К шести мы вытащили её в ремиссию. Держалась ремиссия еле-еле: давление на двух препаратах, судороги молчали второй час, и ни я, ни Тарасов не произнесли вслух слова «стабильна», потому что оба знали цену словам, сказанным раньше времени.

И в эту рабочую, почти успокоившуюся тишину вошла лабораторная линия. Зиновьева говорила тихо, и тише её голоса я не слышал за всю эпидемию, даже над списками моргов.

— Илья Григорьевич. Я перемерила её астральный фон гильдейским измерителем. Трижды, с калибровкой по эталону, прибор исправен, я проверила его на своих двоих одарённых. Фон ниже, чем был вчера при поступлении. Ниже, понимаете? Она отбила две атаки, ей клинически лучше, а фон падает. Огонёк не гаснет от болезни, Илья Григорьевич. Его пьют. Прямо сейчас, через все наши капельницы и весь наш героизм. Мы держим тело, а её саму кто-то допивает.

Рассвет застал нас с Грачом у карты, вдвоём, в том режиме, в котором мы работаем без лишних слов, он считает, я думаю, и на стыках мы доигрываем мысли друг друга.

— Аглая не ломает модель, — начал я.

— Она её достраивает, — Грач уже писал. — Я всю ночь искал ошибку в пороге. Ошибки нет, есть переменная. Мы считали порог заражения константой, планка, под которой берут всех. А планка ползёт вверх. Программа работает циклами, Илья. Цикл первый, выбрать всех, у кого Искры нет совсем. Девять суток, четыре сектора, квота. Квота закрыта, и уровень поднялся, цикл второй, слабоодарённые. Аглая, санитарка, студенты, сварщик со своей огневой искоркой. Машина ест снизу вверх, по возрастанию калорийности.

— Тогда главный вопрос — скорость подъёма.

— Считал, — он положил передо мной лист с датами. — Смотри на совпадение. Ночная лавина ударила день в день с завершением зачистки пустых адресов, тех, что Лена слышит как тишину. Доели слой, перешли к следующему, без паузы. Отсюда темп, первый цикл занял девять суток, но там была разгонная фаза, калибровка, четыре маски. Рабочая скорость видна по второму циклу, и она выше. — Его карандаш остановился на последней строке. — Пять суток, Илья. Плюс-минус сутки на мою погрешность. Через пять суток планка дойдёт до средних магов. Под неё уйдут Лена, Семён, половина лекарей города. Вся наша команда в зоне поражения, вопрос только очерёдности.

Я стоял над его листом и делал то, что делаю над самым страшным анализом, переводил цифру в план.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сформулируем, что мы знаем, без страха и лирики. Есть циклы, кванты, регламент. Значит, программа. Программа не висит в воздухе, её кто-то исполняет, железо, установка, аналог Эфеса, только промышленный. Канцелярия одиннадцать суток прочёсывает город и не находит. Почему?

— Потому что ищет глазами людей, — Грач поднял голову. — Обыски, ведомости, энергопотребление, подвалы. Они ищут завод. А искать надо то, что этот завод делает.

— А делает он дыры в астрале, — я посмотрел на карту, на четыре пятна и на пустоту между ними, которую мы научились видеть только вчера. — И фонит он в астрале, и следы его, девять чёрных узлов, ходят по небу, где ни один обыск не бывал.

Разговор оборвал телефон.

— Илья Григорьевич, доброе утро, если оно доброе, — Державин шуршал блокнотом бодро, из чего следовало, что спал он часа четыре и считал это отпуском. — Три пункта. Хлебозаводы вышли на полную, коридор пекарям сработал, спасибо. Бензин для рефрижераторов на исходе, мне нужен наряд на армейские заправки, подпишите до девяти. И третье, ваши интенданты просят перловку заменить гречкой, я отказал, гречка резервная. Возражения по перловке принимаются письменно.

— Наряд подпишу через десять минут. По перловке возражений нет, по гречке буду жаловаться Государю.

— Жалуйтесь, — одобрил Державин. — Очередь на жалобы Государю сейчас короткая. Работайте.

Гудки. Я положил трубку, посмотрел на Грача, на карту, на рассветное окно, за которым лежал город, и сформулировал решение, которое созрело за эту ночь до последнего слова.

— Мы ищем машину одиннадцать суток по земле, по земле её спрятали грамотно. А в астрале она фонит. Хватит искать глазами людей. — Я повернулся к посту связи. — Лена проснулась? Зовите. Все пятеро, ко мне, к девяти.

К девяти утра в кабинете стало тесно.

Первым сквозь стену прошёл Ррык, и от его появления настольная лампа мигнула, а у меня заложило