Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Ника…

— Не лезу, — перебила она спокойно. — Такой у нас договор, я не спрашиваю, ты не врёшь. Работает в обе стороны, между прочим, лучше любой глушилки. Скажу одно, и не как жена, а как фельдшер, у нас на подстанции это правило писали кровью. Не ври тем, кого спасаешь. Даже если правда убьёт их надежду. Пациент должен знать, с чем он дерётся, иначе дерёшься ты один, а он просто лежит рядом. Всё. Лекция окончена, с тебя за неё солёный помидор.

— Привезу банку.

— Две, — сказала она. — И себя. Слышишь? Себя в первую очередь, банки во вторую. Всё, мои пятнадцать минут горят, тут человек в костюме уже смотрит на часы, как на икону. Работай, лекарь.

Гудки. Я посидел с трубкой в руке и выдохнул. Фразу про враньё я почему-то запомнил дословно. Показалось, что она мне ещё пригодится.

— Двуногий.

Фырк сидел на подоконнике неподвижно, столбиком, когда я обернулся, я увидел его глаза. Белые, закаченные, без зрачков, и от этой картины у меня по спине прошёл холод, хотя видел я её сегодня уже дважды.

— Ррык нашёл нитку, — голос бурундука шёл глухо и ровно, не своим обычным тоном. — Толстую. Свежую. Погнали, двуногий, зови своих с циркулем.

К двум часам мой кабинет превратился в пеленгационный пост, единственный такой в Империи, бурундук в трансе посреди карт, Лена с камертоном у окна, Грач над калькой и лекарь без Искры в роли командующего.

Фырк сидел в центре стола, между телефоном и картой, лапы сложены, глаза белые. Голос его шёл без пауз, и в первый час он ещё говорил как обычный Фырк.

— Ррык на точке семь, — вёл он ровным потоком. — Говорит… перевожу с львиного на человеческий, след толстый, идёт на юго-восток, воняет свежим. В оригинале было в полтора раза длиннее и целиком нецензурно. Ворон на второй точке, сел, читает. Шипа прошла две дальние, обе пустые, след старый, направление то же. Двуногий, они все тянут в один угол, я это уже отсюда вижу.

— Азимуты, — Грач стоял над калькой с циркулем, и карандаш его ставил лучи от серых пятен, один за другим. — Точка семь, юго-восток. Точка два, юг-юго-восток. Дальние обе, восток. Веер складывается, Илья. Рано радоваться, мне нужно пять лучей.

Лена работала со своей стороны, водя пальцем по списку адресов, и её тихие «здесь проседает», «здесь глухо» ложились на кальку вторым слоем, поверх лучей, и слои совпадали. Два несвязанных контура давали одну картину, и картина сходилась остриём в юго-восточную промзону.

Первая странность случилась в начале четвёртого.

— Ворон на пятой точке, — голос Фырка дрогнул посреди ровного потока. — Он взял след рукой… лапой… неважно. Его отбросило. Стоп. Двуногий, подожди, он говорит быстро. Говорит, жжётся… Нет. Он говорит, как раз наоборот, не жжётся. Чужая дрянь должна жечь, любая, у неё вкус чужой. А эта… — Фырк запнулся, и белые глаза шевельнулись под веками. — Он говорит, оно знакомое. След на вкус знакомый, как… он не договаривает, двуногий. Ворон, который скрипит без остановки восемьсот лет, не договаривает.

Я записал это в правый верхний угол листа, туда, куда пишу то, что нельзя потерять, и рамку обвёл дважды.

Вторая странность обнаружилась прямо в кабинете. Лена стояла над своим списком, приложив ладонь к оконному стеклу, она делала так весь день, снимая фон города через стену, и я увидел, как у неё побелели губы.

— Илья Григорьевич, — она говорила, глядя в стекло. — Я сейчас держала то же направление, что Ворон. Дублировала, как договаривались. И меня не жжёт. — Она обернулась, и в глазах у неё стоял чистый испуг. — Чужое всегда жжёт, меня учили этому на первом же занятии, это азы. Почему меня не жжёт? Что во мне такого, что эта дрянь читается как…

Она не договорила, второй человек за час, и я сделал то единственное, что мог сделать командир, у которого нет ответа, выдал задачу вместо ответа.

— Зафиксируй. Дословно, в журнал, с временем. Разбираться будем вместе после охоты. Сейчас мне нужен твой камертон, Лена. Работаем.

Она кивнула, сглотнула и вернулась к стеклу.

Сбой ударил на пике, когда веер сошёлся до района в два квартала.

Фырк оборвал перевод на полуслове, втянул воздух с судорожным свистом, и завалился на бок поперёк карты. Белизна ушла из глаз, зрачки вернулись во всю радужку, бока ходили часто и мелко.

— Фырк!

— Норма… — просипел он, не поднимаясь. — Штатный режим… Канал жрёт, двуногий. Четыре головы разом, три часа… Я тебе не телефонная станция, я художественная натура… Дай минуту. И сушку. Сушки остались?

Сушки остались, я держал блюдце наготове, предполагая ровно это. Фырк сгрыз две, лёжа на боку, что само по себе было медицинским симптомом, отдышался и сел.

— Грач, что у нас? — спросил я, пока бурундук приходил в себя.

— Пеленг есть, — Грач отложил циркуль и постучал карандашом по кальке, по точке, где сходились семь лучей и три Лениных провала. — Юго-восточная промзона, за грузовой веткой. По довоенным планам, машиностроительный завод, литейный корпус, котельная с трубой. Официально законсервирован восемь лет назад. Энергопотребление по ведомостям нулевое, поэтому ни одна проверка туда не пошла, мёртвый адрес, таких в городе сотни.

— Восемь лет, — повторил я. Радулов строил свою машину восемь лет, он сам назвал мне срок, и совпадение этих восьмёрок было того сорта, в который я не верю. — Фырк. Дыхание восстановил? Ныряй. Шипа ближе всех, пусть подойдёт к периметру, только смотреть, не входить.

Бурундук кивнул, сел столбиком, и глаза его ушли в белое. Минуты три канал молчал, только усы Фырка вздрагивали в такт чужому движению где-то над юго-востоком города.

— Шипа у периметра, — заговорил он наконец, и я сразу услышал, с голосом что-то не то. — Стоит на трубе котельной. Смотрит вниз, во двор. Двуногий… — Фырк сглотнул, и следующие слова вышли у него севшими, без единой ехидной ноты: — Она говорит, там внутри свои. Она узнала след. Понимаешь, двуногий? Свои.

В половине шестого духи вошли за периметр, и с этой минуты я перестал узнавать голос собственного фамильяра.

— Литейный корпус, — вёл Фырк. — Крыша дырявая, внутри темно… для людей темно, наши видят. По полу кабели, толстые, живые, гудят. В центре… двуногий, в центре стоит железо. Большое, с двухэтажный дом, чёрное, и оно дышит. Не как машина. Как брюхо.

Карандаш Грача застыл над калькой. Лена у окна стояла, не касаясь стекла, обхватив себя за локти.

— Вокруг железа… — Фырк осёкся, и пауза