Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

они там есть, и духов, чью роль в бою я забрал под собственную команду, отрезав военным даже поле для дискуссии. Возражать никто не стал. После сегодняшнего дня слово «духи» в этом здании произносили как род войск.

Расходились за полночь. Военные вышли первыми, унося кальки, Серебряный задержался, собирая свою папку, и уже в дверях, спиной ко мне, получил вопрос, который я держал наготове с самого лифта.

— Игнатий. Что имел в виду Радулов? Про Государя и руку, которая держит карандаш.

Он остановился. Спиной ко мне, с папкой под мышкой, и пауза вышла длиннее, чем было положено.

— Бред загнанного человека, — сказал он, не оборачиваясь. — Попытка посеять недоверие. Я бы не тратил на неё ваше внимание, у вас завтра штурм… — он, видимо, сам услышал, как это звучит, потому что добавил, уже с порога, торопливее нужного: — Разбирать её будем после операции. Если сочтёте нужным. Доброй ночи, Илья Григорьевич.

Дверь закрылась. Я стоял и смотрел на эту дверь с профессиональным интересом, потому что за все месяцы нашего знакомства я впервые видел, как Игнатий Серебряный мажет. Человек, выдающий информацию по каплям, человек, у которого на любой мой вопрос было три заготовки и вежливая пауза, сейчас ответил торопливо, шаблоном, и сбежал за дверь под прикрытием пожелания доброй ночи.

Серебряный врал. Не о факте, факта я не знал, он врал о том, что вопрос пустой. Третий пункт лёг у меня на лист к первым двум, к «знакомому следу» Ворона и «почему меня не жжёт» Лены, я обвёл все три и оставил до после штурма. Три отметки на листе указывали в одну сторону. Куда именно, я пока не понимал.

В кабинете остались мы с Фырком. Бурундук устроился на подоконнике, полуприкрыв глаза, и держал остаточный канал на духов, отходивших от завода дальним кружным путём, тремя маршрутами, как я приказал. Я разбирал карту завтрашнего штурма, время шло к часу ночи.

Фырк молчал. Фырк, который комментирует даже собственный сон, молчал минут пять подряд, и когда я поднял голову от карты, он застыл, глядя белыми глазами в тёмное окно, шерсть на его загривке стояла дыбом.

— Фырк.

— Двуногий, — произнёс он, и я впервые за два года услышал, как у духа-хранителя стучат зубы. — Там, у машины. Шипа оглянулась с отхода, последний раз, с трубы. Из темноты за брюхом отделился ещё один силуэт. Он выше человека. Чернее остальных, чернее всех. Тот рой копошится, суетится, носит… а этот ходит. Между кабелями, вокруг железа. Как хозяин по цеху, — Фырк сглотнул, и зубы его простучали ещё раз. — И я его уже видел, Илья.

Глава 12

В семь утра я собрал в кабинете тех, кому положено было знать про ночное видение, Грача, Лену и Серебряного. Фырк сидел на столе. Выглядел он плохо, шерсть свалялась, хвост лежал, как неживой, и я начал с него, потому что начинать надо было с анамнеза.

— Рассказывай ещё раз, — сказал я. — Медленно, по порядку. Что Шипа видела, что ты понял, где не уверен. Без художеств только.

— Ладно. Записывай, лекарь. Силуэт вышел из-за машины, когда наши уже отходили. Рост, полтора человеческих, может, два. Чёрный. Не как рой чёрный, гуще. Рой рядом с ним смотрится, как копоть рядом с углём. Он не летал и не дёргался. Он ходил. Обошёл машину кругом, потрогал два кабеля, постоял. Эта тварь не суетится, двуногий. Она ходит там, как мастер по цеху. Проверяет смену.

— Дальше. Ты сказал ночью, что видел его раньше.

— Видел, — Фырк почесал бок, дольше, чем требовалось. Я знал эту его манеру, так он тянул время, когда вспоминать не хотелось. — В Эфесе, когда ты копался в памяти турка. Я сидел у тебя на плече и смотрел то же кино. Там, в бункере, за плечом твоего папаши стояла тень. Ты её тогда принял за дефект чужой памяти, картинка и правда была дрянная. А я запомнил походку. Походка, двуногий, это как запах, её не подделаешь. Ночью на заводе ходил тот же самый.

— Насколько уверен?

— Настолько, что у меня зубы стучали, если ты не заметил, — огрызнулся он. — У меня, между прочим, нервная, тонкая организация. Уверен, лекарь. Пиши в карточку, тот же.

— Тогда последний вопрос анамнеза. Вчера он видел вашу разведку. Шипа сидела у него над двором, Ворон читал следы у периметра. Почему он вас отпустил?

Фырк опустил лапу и некоторое время молчал, что само по себе было ответом.

— Не знаю, — сказал он наконец. — И вот это, двуногий, хуже всего остального. Когда тварь бросается, я понимаю. Когда тварь смотрит на тебя и даёт уйти, значит, у неё на тебя другие планы. Спроси у своего счетовода, как это называется по-научному. По-моему, это называется «нас посчитали».

Я посмотрел на Серебряного. Магистр сидел у стены с закрытой папкой на коленях и за весь допрос не сказал ни слова. Лицо у него было серое.

— Игнатий, вы что-то знаете про эту тень.

— Я её видел, — сказал он. — В том же материале, что и вы. Допрос Озтюрка, Эфес. Мы тогда списали силуэт на искажение памяти, я лично подписал такое заключение. — Он открыл папку, посмотрел в неё, не читая, и закрыл. — И я должен сказать вам ещё одну вещь, Илья Григорьевич. Про бой на границе, где брали Радулова. В официальном отчёте написано, шестеро моих сотрудников погибли от ментального удара Радулова. Это ложь, и написал её я.

В кабинете стало тихо. Даже Фырк перестал чесаться.

— Менталисты так не умирают, — продолжил Серебряный. — От удара человека, даже такого, как Радулов, остаются следы борьбы, выгорание по контуру, агония. Мои шестеро умерли чисто. Разом, без борьбы, как будто из каждого просто вынули содержимое. Я не мог назвать причину и не мог написать «причина неизвестна» в деле государственной важности. Я вписал Радулова. А теперь я знаю, что нужно было писать, Радулов был на границе не один. С ним было это.

— И оно ушло, — сказал я. — С боя, где положили шестерых менталистов и взяли живым самого Радулова, эта тварь ушла целой. А теперь стоит мастером при машине, которая ест город.

— Да, — сказал Серебряный. Добавлять он ничего не стал, и правильно сделал.

Дальше работали по плану штурма. Грач разложил схему завода и повторил тайминг, окно ровно сутки, до смены порога, после которой под планку начнёт уходить средний состав.

Диспозиция была утверждена ночью, сапёры, штурмовой батальон, менталисты Канцелярии во главе с Балковым, все пять духов.