Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

лифт. — У вас в семье все так разговаривают, загадками в спину? Или тебя одного мать нормальному учила? «Рука», «карандаш»… Нарисовал он их. Пусть скажет спасибо, что его самого пока не стёрли, художника.

— Ластиком по нему уже работали, — сказал я. — Не берёт.

— Значит, плохой ластик, — Фырк устроился поудобнее. — Ничего. С рассвета мои пойдут по его художествам, по всем девяти. Ррык город восемьсот лет вылизывал, он найдёт.

Створки открылись на первом этаже, я вышел из этой вертикали, унося наверх меньше ответов, чем вопросов, зато вопросы теперь стояли правильные.

В девять вечера штабной буфет пах солдатской перловкой.

Державин сдержал слово, кухня перешла на войсковое довольствие, и раздатчица в белом переднике накладывала кашу с тушёнкой всем без различия чинов, штабным полковникам, связисткам, нам. За угловым столом сидели трое, я, Грач с нетронутым чаем и Лена, перед которой стояла опустевшая тарелка, к моему удовольствию, раньше моей. Фырк, материализовавшийся на подоконнике рядом со столом, изучал буфетную стойку взглядом ревизора.

— Я всё осмотрел, — доложил он. — Утки нет, ни жареной, ни копчёной, никакой. У Императора в буфете нет утки, вдумайся, двуногий. В Пекине утка была у тебя в номере, а тут держава, столица, и перловка. Империя в упадке, я всё сказал.

— Перловку ты, положим, съел.

— Я её обследовал, — с достоинством поправил Фырк. — Из уважения к тушёнке.

Грач, не отрываясь от своих листов, разложенных между чаем и хлебницей, молча взял с общей тарелки связку сушек, отделил три и пододвинул блюдце к подоконнику. Сделал он это между двумя пометками карандаша, не меняясь в лице. Фырк завис над блюдцем, посмотрел на Грача, на сушки, снова на Грача.

— Видал, двуногий? — сказал он негромко. — Счетовод. А туда же. У Семёна хоть кешью были.

Сушки он тем не менее прибрал все три, и с подоконника пошёл довольный хруст. Я отметил про себя, что Денис Грач, человек, у которого эмпатия проходила по графе статистических погрешностей, за десять московских суток научился делиться едой с духом. Кобрук не поверит.

— Илья, — Лена держала свой журнал на коленях, под столом, и я давно заметил, что сегодня она с ним не расстается. — Я шкалу закончила. Четыре градации, с привязкой по адресам. Только я хотела спросить… — она провела пальцем по обрезу журнала. — Это же теперь официальный документ. С моей фамилией. Если я ошибусь в замере, это ляжет в государственное дело как моя ошибка.

— Ляжет, — согласился я. — Ровно так же, как ложится туда каждый мой диагноз и каждая серия Зиновьевой. Добро пожаловать в команду Лена.

— Спасибо, — сказала она, и по тому, как она это выговорила, я понял, что журнал сегодня ляжет спать у неё под подушкой.

Разговор рассыпался на мелочи.

Грач вполголоса прикидывал маршруты на завтра, деля девять узлов между Вороном и Шипой по секторам. Лена спорила с ним о том, куда ставить её саму, со шкалой или на связь, и проигрывала, потому что спорить с Грачом о логистике, занятие бесполезное.

Фырк с подоконника требовал внести в маршрутный лист все рынки по пути следования, мотивируя это оперативной необходимостью, и получил от Грача сухое «рынки закрыты на карантин». Карантин был немедленно объявлен худшим изобретением двуногих со времён диеты.

Я сидел, слушал их вполуха и думал о Муроме.

Сеанс связи по расписанию стоял на завтра, на восемь утра. В Муроме сейчас Ника, надо думать, добивала Шаповалова в нарды четвёртым вечером подряд, и где-то между партиями её ладонь лежала на животе, там, где рос наш жилец, уже командующий селёдкой.

Тоска пришла острая, короткая, я дал ей несколько секунд и убрал до восьми утра. Некогда.

Вместо тоски пришло другое, то, чего я не подпускал к себе десять суток, вера, что худшее позади. У болезни появилось имя, пусть и страшное.

Машина обрела автора, и автор сидел в аквариуме под тремя ярусами охраны. След лежал на карте, размеченный девятью точками, и с рассвета по нему пойдут пятеро существ старше этого города. Правила игры мы поняли, а игру, правила которой понятны, можно выигрывать.

Я додумал эту мысль до конца, и потянулся за чайником.

Экран спецсвязи ожил на середине моего движения.

Красная лампа, сдвоенный сигнал зоны, и на экране собрался Тарасов. Он сидел в чистом модуле без маски, по скулам его шли свежие вдавленные полосы от резины, и я увидел его глаза. За несколько суток я видел эти глаза усталыми, злыми, оглушёнными. Такими я их не видел ни разу.

— Командир, — сказал он, и голос у него был чужой. — У нас заболевшая. Аглая, из детской. Час назад свалилась прямо у койки Ивана, сорок и два, судороги по новой клинике. Зиновьева уже там, мерила сама, своими руками перемерила трижды… — он сглотнул, и следующие слова выталкивал по одному. — Огонёк её гаснет, командир. Искра. Тает на глазах, за час на треть. Она же целительница, командир. Своих из-под этой дряни таскала, она же…

Связь оборвалась.

Обрыв связи продержался четыре минуты, и все четыре я простоял над мёртвым экраном, уже с настроем, в котором нет ни ужаса, ни усталости, только работа.

В пять двадцать канал собрался, и на меня посмотрел манеж. Камера стояла над койкой в дальнем углу чистого блока, куда Тарасов перевёл Аглаю через голову всех карантинных схем.

И я увидел её впервые не на бегу: маленькая, с тёмными прядями, прилипшими к вискам, с той самой злой ясностью в лице, которая никуда не делась даже без сознания. Монитор над ней выдавал сорок и одну десятую, пульс за сто сорок, и по датчикам шла рябь, которой я не видел ни у одного больного этой эпидемии.

— Командир, принимай картинку, — Тарасов стоял у койки в полном облачении, и голос его через фильтр шёл рваными кусками. — Я такого не видел даже этой ночью. Смотри на кривую. Сорок и одна, судороги, давление валится. Проходит двадцать минут, и всё разворачивается: температура падает до тридцати семи, давление встаёт, она открывает глаза и ругается. Ещё минут двадцать, и по новой, в полный рост. Качели, командир. Ни одна из четырёх масок так себя не ведёт, у тех течение ровное, как по протоколу. А тут война.

Война. Слово легло точно, и от него у меня в голове со щелчком повернулся вчерашний вечер.

— Глеб, это она и есть, — сказал я. — Новая симптоматика, которую ты докладывал позапрошлой ночью. Рваная клиника, ремиссии по часам, «умирает час, час сидит и просит пить». Мы её каталогизировали как пятый почерк и