Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

нас старательно обтекала. Академический остров занял дальний угол у окна, пил чай из казённых стаканов, и оттуда до меня долетали обрывки, рассчитанные, полагаю, ровно на то, чтобы долетать.

— … пусть порисует графики, провинция это любит…

— … посмотрим, коллеги, что он запоёт к вечеру…

Я не поднимал головы. К тому же по существу они были правы, пока что я именно рисовал графики, и к вечеру мне действительно предстояло что-то запеть.

В четырнадцать десять на моём столе ожил телемост.

Аппарат был тяжёлый, с защищённой линией, короб связи, экран и красная лампа вызова, и когда лампа загорелась в первый раз, за нашим столом, все перестали шуршать бумагой.

— Штаб, здесь Тарасов, — сказал динамик сквозь треск. — Принимайте хозяйство. Только сначала новость, в северный нас не довезли.

— Не понял.

— Комендатура развернула на полдороге. — В голосе Тарасова свистел фильтр маски. — Северный переполнен, приём закрыт с утра, все потоки заворачивают в центральный сортировочный. В Лужники, командир. Сюда, говорят, теперь свозят со всего города. Так что заказывали один сектор, получите все четыре в одном ангаре.

Я посмотрел на Грача. Грач уже сделал пометку.

— Принято, — сказал я. — Для нас это даже лучше. Дай картинку.

Экран мигнул, поплыл полосами, штаб увидел красную зону глазами камеры на шлеме Тарасова.

Сначала я не понял масштаба.

Камера показывала ряды коек, и я ждал, что ряды кончатся, а они не кончались, манеж спортивного комплекса уходил вдаль, насколько брала мутноватая оптика, и весь этот простор, размеченный когда-то под беговые дорожки, был заставлен койками, каталками, раскладушками, армейскими носилками на козлах.

Между рядами двигались фигуры в таких же горчичных скафандрах и в белых, попроще, местных. Звук шёл рваный, но и такого хватало, слитный гул сотен дыханий, писк мониторов вразнобой, чей-то стон слева, чей-то кашель справа, и поверх всего усиленный мегафоном женский голос, ровно повторяющий: «Поступившие с талонами группы Б, проходим на сортировку, не задерживаемся».

— Господи, — тихо сказал Семён.

— Не отвлекаемся, — сказал я, хотя внутри у меня стояло то же слово. — Глеб, веди. Медленно, по рядам. Говори всё, что видишь, и всё, что чуешь. Ты теперь мои глаза, работай глазами.

И Тарасов повёл.

Он шёл вдоль рядов, и камера плыла над лицами. Старик с кислородной маской, грудь ходит часто. Женщина средних лет, на предплечьях сливные синяки, у губ розовая пена. Парень призывного возраста, лежит неподвижно, глаза открыты, следят за камерой, а больше ничего не движется.

Местная лекарь, совсем молодая, со стетоскопом поверх скафандра, обернулась на Тарасова, и я увидел за её стеклом такие глаза, какие бывают у людей на четвёртые сутки без сна, когда слёзы уже кончились, а смена нет.

В детской секции Тарасов остановился.

Секцию отгородили ширмами, коек в ней было десятка два, и камера прошла по ним быстро, Тарасов берёг нас, а потом застряла. На койке у прохода лежал мальчик лет семи, с чёлкой, слипшейся от пота, с кислородной канюлей в носу. Поверх одеяла, рядом с рукой, сидел вытертый плюшевый заяц, и рука мальчика лежала на нем, не обнимая, просто удерживая. Сатурационный датчик мигал на пальце жёлтым.

— Иванов Иван, семь лет, — прочитал Тарасов с листа в изголовье, и голос его сделался другим. Я эту перемену услышал сразу, потому что слышал её у него редко, из голоса ушёл наждак. — Поступил вчера с матерью. Мать в женской секции, тяжёлая. Дыхательная недостаточность, сатурация на канюле восемьдесят шесть… — он наклонился, — восемьдесят пять. Лёгочный, короче, наш профиль. Держишься, боец?

Последнее относилось уже не к нам. Мальчик посмотрел в камеру, на чужого дядьку в скафандре, и промолчал, только пальцы на зайце сжались плотнее.

Тарасов простоял у этой койки дольше, чем стоял у любой другой, и я не стал его торопить.

Дальше пошла работа, пошла ровно так, как я и предсказывал себе в шлюзе, давая молчаливое разрешение. Послал я их смотреть. Смотреть у моих не получилось.

У поста детской секции Коровин уже откуда-то катил дефицитную реанимационную каталку с монитором, добытую способом, о котором я решил не спрашивать. Через десять минут Тарасов, наткнувшись на остановку дыхания у взрослого в соседнем ряду, мягко отодвинул плечом растерянного местного ординатора и взял реанимацию на себя, командуя сквозь маску так, что было слышно без динамика.

Я смотрел на это из бункера и не сказал ни слова поперёк. Запрещать лекарю лечить я не стану даже по приказу Императора, тем более что приказа такого, по счастью, не было.

В перерыве между койками я выжимал из провода всё, что тот мог дать.

— Глеб, вернись к женщине с синяками. Ногтевые ложа мне покажи, ближе. Так. Теперь надави на ноготь и отпусти, считай вслух, когда порозовеет.

— Раз… два… три… четыре. Четыре секунды, командир.

— Плохо. Периферия пустая. Кожа на предплечье, собери складку. Стоит?

— Стоит, — Тарасов расправил складку пальцем. — Сухая, как бумага.

— Чем пахнет в секции? Фильтр что-то пропускает?

— Пропускает, зараза, на вдохе тянет, — он повёл головой. — Прелыми яблоками пахнет, командир. По всему ряду.

— Кетоны, — сказала Зиновьева у меня за спиной, не отрываясь от лабораторного журнала. — А в анализах у этого ряда ацетона нет. Пишут «моча без особенностей». Записывайте, Глеб, всё записывайте, запахи, время, номера коек.

— Понял, записываю…

Динамик хрустнул, картинка рассыпалась на квадраты, собралась, рассыпалась снова, и связь легла. Осталась красная лампа, мигающая вхолостую, и наши лица над столом с бумагой.

— Канал перегружен, — виновато сказал связист от стойки. — Вся зона на двух ретрансляторах, господин Разумовский. Восстановим в течение получаса.

Я посмотрел на застывший последним кадр, мутный ряд коек, уходящий в никуда. Полчаса. Там, на том конце, шла минута за минутой чужая работа, которую я слышал через раз и не мог потрогать вовсе.

Связь вернулась через сорок минут, и второй сеанс мы работали уже по плану, сквозной проход по секциям, с юга на север манежа.

— Значит, смотрите, штаб, экскурсия. — Тарасов шёл вдоль прохода, и камера покачивалась в такт его шагу. — Вот эти четыре ряда, что сейчас слева, лёгочные. Сатурация от девяноста и вниз до шестидесяти, кислород у всех, аппаратных мест на весь манеж двадцать, очередь на них живая, в самом прямом смысле. Аускультативно чисто, командир, я слушал десятерых, дыхание жёсткое, хрипов нет, а сатурация валится. Лёгкие пустые и не работают.

Камера повернула через проход.

— А вот тут, через три метра, начинаются кровяные, — ряд был другой, это было видно даже сквозь мутную оптику, тёмные пятна на повязках, синяки на руках, у крайней койки капельница с плазмой. — Кровоточивость