"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Мыши, — согласился он и сел.

Из кареты, из окошка, негромко, никому:

— Да, разумеется.

Так он сказал в первый свой вечер здесь — над двоими, которые несли короб на двоих, конюхом и прачкой, не знавшими до того утра друг друга в лицо. «Эти двое из одной службы?» — «Из разных». — «Да, разумеется». Тогда она стояла в двадцати шагах и не разобрала, что он услышал. Сегодня разбирать было нечего: он услышал то же, что все, только знал, что это. Так ходит караул, сказал он ректору ещё осенью. И с тех пор ни разу не спросил, чей.

Он знает.

Знал про караул — с осени. Знал про пару — со вчера. И уезжал с итогом «без изменений»: ему велели дочитать, он дочитал. Что он скажет Совету, было делом зимы. Знак под рубахой не шелохнулся: ему и вправду нечего было сказать, всё уже было сказано вчера, за двоих.

Возчик тронул, и карета ушла за поворот. Створки сошлись, и Стихоплёт в нише опустил веки с тем скрипом, с каким закрывают книгу, которую дочитали.

— Проводил! — выдохнули с крылец.

— А встречал — молчал.

— Уезжающих он больше любит.

А потом все побежали к кузне.

Глава 34. При деле

Глава 34. При деле

К кузне бежали все — разом, как не бегали даже осенью, на выход стражи: тогда смотрели издали, кольцом, а теперь лезли вплотную. Карета переписи была за поворотом, створки сошлись, и двор, которому четверть часа назад велели считать грохот мышами, теперь бежал глядеть на мышей.

Айра не бежала: она знала, что увидит. Она шла своим шагом, с ящиком под локтем, и ректор шёл рядом, тем же шагом, — и раньше они через этот двор вровень не ходили ни разу.

Посреди двора было пусто. Две чёрные дыры во льду, два следа, и трещины от них к кузне, как от камня, брошенного в лужу. Ковш лежал у поленницы: сорвался с верёвочки. Дверь в мастерскую стояла на месте, и рама-стенд тоже — только через её новый проход, судя по щепе на косяке, прошли двое, а ступени за рамой, стёсанные поколениями ног, были стёсаны теперь окончательно.

Вниз ходили вещи. Сегодня вниз пошёл двор — и встал на лестнице, потому что дальше было некуда.

Мастерская была разгромлена — честно, до конца, без всякого умения: стеллажи лежали, клинья раскатились по всему полу, инструмент со стены висел на одном гвозде из десяти, а лампа за линзой стояла на верстаке, целая, и светила на всё это жёлтым, как ни в чём не бывало. Верстак устоял: дуб.

А у короба, под окном, по обе стороны от него — как когда-то по обе стороны плиты — стояли двое.

Головы опущены, руки на рукоятях. По рукам не бежало синих жил: они бежали, когда стража шла, а стража пришла. Лист «Хода нет» так и торчал у Ковшового из-под каменной ладони, мокрый, целый.

На крышке короба лежал Кот. Всей длиной, как лежал который день, и крышка под ним гнулась. Глаз он не открыл. Пост он не бросал, а сегодня и сдавать его было некому: те, кто пришёл, сами были пост.

Стало так тихо, что слышно было, как за стеной, в кузне, остывает железо.

Дошли. Встали, как стояли триста лет, будто и не уходили никуда. Ну, здравствуйте. Вы у нас теперь прочее.

Серак спустился по своей лестнице, как спускался всегда — не держась, — прошёл через свою мастерскую, ни на кого не глядя, поднял с пола петлю, вчерашнюю, и проверил паз.

— Цел, — сообщил он петле. Потом оглядел стену, клинья, лежачие стеллажи и подытожил: — Инструмент цел.

Он поглядел на двоих у короба. Так же, как глядел на очередь починок: сколько вас и что чинить.

— Стойте. Не мешайте. — И, уже всем, кто стоял на лестнице: — Мастерская в починке. Небыстрой.

На лестнице выдохнули: мастер не запретил — и ладно.

— Ничего не взяли, — сказала с лестницы Ним. Она стояла выше всех и глядела не на каменных, а на гвозди: с гвоздей, по её опыту, начинались все пропажи. Облегчения в голосе не было — было подозрение. Разгром, после которого всё на месте, ей ещё не попадался, и она, судя по лицу, решила за этим приглядеть.

— Дошли. — Верен стоял ступенью выше Айры, и очки он не протирал: протирать было незачем, он и так всё видел. — Днём.

— Ты говорил — ночью.

— Я говорил, что оба раза было ночью. Это не закон. Это закономерность.

— А теперь что? — спросила Тай. Половник у неё был в руке, и она, кажется, прикидывала, не подойдёт ли он для чего-нибудь ещё.

— Теперь они при камнях, — ответила Айра.

— А мы?

— А мы при них.

— Кормить их?

— Они не едят.

— Тогда на нас больше останется. — Тай посмотрела на двоих с сожалением человека, у которого отняли двух едоков.

Отт спустился последним, с листом, и долго читал то, что торчало у Ковшового из-под ладони.

— Хода нет, — прочёл он. — Не прочли.

— Они читать не умеют, — напомнила Айра.

Отт поразмыслил: не умеющих читать в листе не значилось.

— Стало быть, не запрещено, — решил он и записал в другой лист, тот, что под локтем: прочее, при кузне, двое. В списке они теперь были. По Отту, это решало всё.

Ректор стоял на лестнице выше всех и глядел вниз, на двоих у своего короба. Он видел их сегодня второй раз в жизни, и оба раза — не там, где ждал.

— Головы опущены. — Это он сказал не ей: себе.

— Так они стояли у плиты. — Айра это помнила: две каменные головы, склонённые над двумя ложами. — Пока мы её не открыли.

— Значит, служат.

— Значит, служат.

— Значит, свои.

Это он говорил ей, а следующее — уже лестнице, всем, кто на ней стоял, голосом доклада:

— Они не за нами шли. Они шли встать при вещи — при том, за кем она по праву. Для того их и поставили триста лет назад — при камнях, — и с тех пор чар с них