"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Будка у ворот стояла. Мужик в окошке ждал медяка.

— Она стоит, — сообщила Айра.

— Я на неё не смотрю!

— Ты на неё дышишь.

— Я живая! Мне положено!

— Вот и она про то же.

Тай выдохнула — всё разом, с паром — и посмотрела на будку прямо, обиженно, как давеча на угли.

— Значит, это не дебош, — определила она. — Это покойница. Покойницей я быть не согласна. Пусть сама.

— А половник зачем?

— Против мужика в будке половник лучше ножа. Нож режет, а половник объясняет. — Тай похлопала по нему, как по плечу. — Марга сама дала. Сказала: «Верни». Верну, когда объясню.

Сама и шла. Обоз подходил к воротам, и внизу, у арки, притихли: Тобб с топором на плече, двое с вёдрами, кто-то из первокурсников, кто вышел на «едут» и теперь жалел. Стихоплёт в нише век не поднял. Сундуки прошли сквозь жердь, коробка застряла и была протолкнута, слуга со светильником прошёл сквозь мужика. Мужик выговорил своё «с покойницы — как со всех» тем же голосом, что и тот, первый. Может, это и был тот, первый. Кто их разберёт.

Графиня прошла сквозь.

Будка у ворот сложилась так же: вдох — и куча. Пыль даже не поднялась. Легла сразу, всей кучей, — и жердь легла сверху, и Тобб внизу снял топор с плеча и поставил на снег, чтобы не держать.

Девочка — младшая — оглянулась ещё раз: на кучу, на ворота, вверх, на выступ, где стояло полторы, — и нашла Айру. И, пока мать не видела, кивнула — воровато, быстро, как кивают через забор, когда нельзя.

Айра кивнула в ответ. Воровато кивать она могла бы учить тут кого угодно, и ей было не жалко.

— Не смотри на неё, — велела Графиня, глядя перед собой. — Живые, если на них глядеть, решают, что их видели.

И семейство ушло в стену. Слева от ворот, где кладка шла глухая, — как всякую зиму. Камень принял всех по старшинству: сундуки, коробку, носильщиков, слугу, даму, девочек, и светильник последним. Мороз ушёл с ними. По кладке, через подошвы, обратно в погреб.

Внизу лежали две кучи. Одна на дороге, другая у ворот. Стояли и глядели на них — Тобб, первокурсники, кто с вёдрами: за это, как-никак, платили.

Здесь никого нет. Ну да. Три дня стояли, три дня брали, а она прошла и сказала, что их нет. Что в этом доме есть, а чего нет, решает, выходит, не смотрительница.

Она слезла с выступа первой.

Ближняя куча была у ворот, и Айра опустилась перед ней на колено раньше, чем кто-нибудь решил, можно ли к ней подходить.

Пыль была серая. Мелкая, сухая, без запаха — пахнуть в ней было нечему: ни смолы, ни дерева, ни тулупа. Она сняла рукавицу и запустила в кучу руку по запястье. Холодная — но по-простому, по-зимнему, не как от Графини: так холодно всё, что лежит на снегу. Пыль текла между пальцев, как мука, и внизу у неё не было ничего — ни гвоздя, ни щепки, ни дна.

Ни медяка.

Она провела рукой до самой земли, до чёрного камня дороги, — камень был голый. Прошлась кругом, всей ладонью, с одного края кучи до другого. Медь она бы и с закрытыми глазами нашла: медь в пыли лежит иначе, чем пыль, — плотно, отдельно, как чужая. Тут не было ничего чужого. Тут было одно и то же до самого низа.

Куда ты их девал, милейший. Я же обещала узнать. Вот и узнала: никуда.

Два медяка ректора — с дороги: свой и за Тай. Один — с возчика, того, что вёз племянника. Сколько за день ушло со всех, кто прошёл под жердью туда и обратно, — этого она не считала и не стала бы, будь у неё вся зима. Всё это ушло в прорезь без звука, и вот прорези нет, и звука нет, и медяков нет. Как не было.

— Едут! — крикнули у неё за спиной, и она подняла голову, но никто не ехал. Это первокурсник, племянник возчика, кричал по привычке: он теперь при всяком шуме кричал «едут». Ну, шум-то был. Со двора.

Девочки бежали к колодцу.

Не шли — бежали: им, ясное дело, запретили, и они бежали, а Графиня шла за ними, не спеша, потому что спешить ей было незачем — догонит и так. Носильщики с сундуками уходили в стену Корпуса, не оборачиваясь. А девочки бежали к колодцу, потому что у колодца стояло новое, а девочек всё лето тут не было — новое было их.

Марга стояла у колодца с двумя вёдрами и как раз лезла в карман фартука за медяком. Девочки пробежали сквозь Маргу. Марга покачнулась, как от ветра, и удержала ведро. Девочки пробежали сквозь будку у сруба, и будка выстояла: на неё смотрели. Они ушли в стену Корпуса вслед за сундуками. Графиня прошла за ними тем же путём, сквозь Маргу, сквозь будку, и будка осыпалась за её спиной, вдох — и куча, и пыль над кучей, первая за всё утро. Стена приняла её тоже.

— Прошу прощения, — проговорила Марга стене. Вежливо. Не своим голосом.

Медяк она убрала обратно в фартук и набрала оба ведра — даром, первый раз за три дня. Потом посмотрела на кучу, на второе ведро, полное, и вылила его на пыль — всё, до капли. Пыль зашипела бы, будь она горячая, а так только потемнела и осела ещё ниже.

— Чтоб не летела, — объяснила Марга.

Это была вся надгробная речь, которой удостоилась будка у колодца, и Айра сочла её достаточной. Марга тоже сочла — и пошла за третьим ведром: вода теперь была бесплатная.

Дальше Айра бежала сама.

Не за девочками — за ними было не угнаться, они шли в стенах, — а за тем, что они после себя оставляли. У Корпуса лежала куча: первокурсники обступили её так, как обступали будку, только теперь никто не платил, и от этого им было неловко. У лестницы на третий — ничего: там будки и не было. В приёмной — куча между скамьёй и дверью, маленькая, ей по щиколотку. Дисциплина на подоконнике глядела на неё сверху с видом хозяйки, от