"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

лицо, по имени, по одному разговору за всё время. Архив, старший курс, из тех, кто на лекциях Эйна не спит, а считает. Сейчас он сидел в окошке, и по нему было видно: всё посчитано. Рядом, у стенки будки, стояли ещё трое — с молотком, с пилой и с листом, на котором что-то было расписано столбиком.

— Мы посчитали, — говорил Аскель. Не ей — всем, кто подходил, а подходили многие: во дворе с утра нечего было делать, кроме как смотреть на кучи. — Полмедяка. С каждого, кто за водой. Не медяк — полмедяка. Вдвое дешевле, чем было. Мы не мытники. Мы Архив.

— И куда полмедяка? — спросили из толпы.

— В общий счёт. На дрова. Мы всё расписали. — Он показал лист. — Сорок человек в день. Двадцать медяков. Зима длинная.

— Зима длинная, — согласились в толпе, и это было единственное, с чем согласились.

Марга пришла с вёдрами. Она подошла к срубу, поставила вёдра, посмотрела на жердь, на Аскеля, на щепу под ногами — и сходила за черпаком. Тем самым, длинным. Черпак и на новую будку впечатления не произвёл, но тут хотя бы было кому его видеть.

— Кем положено? — спросила Марга.

— Нами, — ответил Аскель. — Архивом. Мы посчитали.

— Нами. — Марга подумала, и черпак походил в руке вверх-вниз. — Стало быть, не положено.

И взяла воду, два ведра. Жердь ей не мешала: она её просто подняла рукой и опустила обратно. Аскель смотрел на это из окошка так, как смотрят на арифметику, которая сошлась на бумаге и не сошлась во дворе.

— Мы опоздали на полдня, — подвёл он итог трём своим. Спокойно, без обиды. — Ночью ставить надо было.

— Ночью у нас Тай ходит, — заметил кто-то из троих. — Она бы сожгла.

— Вот именно.

Айра стояла и смотрела на будку с гвоздём. Те, у кого следа не было, брали с каждого — и никто не спросил кем. Эти оставили след, сказали «нами» — и им не заплатил никто.

Учитесь, дети. Хочешь, чтобы платили, — не оставляй следа. Я думала, это правило только про кошельки.

От столба с доской фонда объявили итог. Голос был Тевра, самого его по-прежнему не было, зато жестянка стояла на месте и была пуста — честно, до самого дна.

— Фонд угадывания объявляет, — сообщил голос. — Кто поставил будку: не угадал никто. Совет нет, казна нет, ректор нет. Выигрыш никому. Взносы верну. Нечем — значит, верну позже. — Пауза. — Первый раз всё сошлось. Я проверял.

— А «никто»? — спросил первокурсник, племянник возчика. Это была его версия — «а может, никто?» — и он, кажется, надеялся.

— На «никто» не ставили. Никто.

Скарб вышел из кладовых сам. Айра видела, как он поднимался во двор — ключи при нём, на поясе, руки пустые — и как остановился у кучи перед своей дверью.

— Пыль, — определил он. — Не вещь. Выметут.

Магистр Ольдер к куче не подошёл — постоял поодаль, держась за связку ключей, как держатся за обереги, и на всякий случай пыли не поверил.

— Заведутся новые, — мрачно предрёк он. — После каждой проверки Совета что-нибудь да заводится. Я пересчитывал.

И ушёл, оглядываясь на пыль, будто она могла встать обратно.

Припасы пошли наверх. Марга взяла у Скарба мешок, не спросив, и понесла, и это было всё, что академия узнала о примирении кладовых с кухней.

Кессельроде прошёл через двор со свитой, взглянул на кучу у Корпуса и на будку Архива с гвоздём — одним взглядом на обе — и бросил свите, не сбавляя шага:

— Пыль. Хоть что-то в этих стенах без сбора.

И это, к слову, было верно.

В приёмную она поднялась под вечер. Лампы на лестнице ещё горели в полную силу — до линьки им было далеко.

Кучи у скамьи больше не было. Её вымели — кто-то из наряда, видно, — и на том месте, где стояла будка, между скамьёй и дверью, сидела Дисциплина — на скамье. Не на подоконнике, где ей полагалось, а именно тут, на краю, свесив заломленный хвост туда, где была будка.

Айра поглядела на неё. Дисциплина поглядела на Айру, одним глазом, жёлтым, и глаз этот говорил: заняла — значит, моё.

Правильно. Кто-то же должен. У нас тут кто сядет, тот и прав.

Ректор сидел у стола. Медяков перед ним не было — ни в ряд, ни россыпью. Стол был пустой, и руки на нём лежали пустые, и это было непривычнее, чем медяки.

— Девять медяков, — встретил он её. — Столько ушло будкам, пока я шёл к Эйну. Десятый был бы у аудитории. Не понадобился.

— Вернут?

— Некому возвращать. — Он это, похоже, решил давно, ещё утром, у первой кучи. — Я хотел знать, кто это поставил, чтобы взыскать. Я знаю. Это проверки. С проверки денег не спросишь: её не судят, её проходят. Я списал.

— Девять медяков.

— Девять медяков и три дня. Дни я тоже считал. — И тем же голосом, каким считал медяки: — Проверок было четыре, адептка: одна в вашу первую осень, три за этот год. Я не думаю, что это число окончательное.

Второй стул с той ночи никуда от окна не делся, и она на него села.

— Будки у вашей двери больше нет, — заметил ректор. Не спрашивая: он там проходил.

— Нет.

— Стало быть, бухгалтерия закрыта.

— Закрыта.

Он помолчал. Ответа в этом молчании не готовилось — она уже умела отличать. Айра смотрела на его руки на столе и считала по-своему. «Где кормят» опять первое правило: Марга набрала два ведра даром. «Где не берут» было вторым, и второго правила больше нет: у его двери никто не берёт, потому что брать стало некому. Ночевать тут ей теперь незачем. Он это сказал. И не сказал, чтобы она не приходила.

— Марга набрала два ведра. Утром. Сама подняла жердь. — Про это ей хотелось сказать первой.

— Я слышал. Она Скарбу мешок носила. Он не спросил.

— Значит, кормят.

— Значит, кормят, — согласился он. И, глядя на Дисциплину на скамье: — Она там с полудня. Я велел вымести — она пришла и села. Я не спрашивал зачем.

— Чтобы не