"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Хозяйка едет, — сообщил он Ягоде. — Не осуждай.

Тай стояла у арки с узелком: пирожки, четыре штуки, на дорогу, — «на дорогу натощак не ездят». Узелок она вручила Айре, посмотрела на телегу, на стойки вдалеке — и стойки ей понравились ещё меньше будок.

— Адептка Сол.

Ректор стоял под аркой. Без плаща, как выходил к воротам всякий раз в эту зиму. Айра ещё успела подумать, что к воротам он выходит чаще, чем полагается ректору, — а потом он подошёл к телеге и взял её за локоть.

Не сжал — взял, как берут вещь, которую уносят, чтобы не унесли. Пальцы легли поверх рукава, и Знак под рубахой отозвался на них теплом. Не на слова — на руку: этому он с осени научился сам, спрашивать её не стал.

— Слезайте.

— У Марги список.

— Список поедет. Вы — нет. — Он не понизил голоса. Тай стояла в двух шагах, Гурт сидел на облучке, и говорил он при них, как говорил бы при пустом дворе. — Осенью, на переписи, машина отозвалась на вас дважды: один раз на вас, второй на меня, хотя меня в зале не было. Нас двоих она слышит как одно. А строка в листе одна, ваша, и артель записала против неё одно слово: «вздох». Совет прочёл и доказать по вздоху ничего не может. Эти восемь стоят на дороге, чтобы вы вошли, назвали себя и дерево отозвалось на вас второй раз, при страже и при листе. Тогда запишут не вздох, а имя. С именем за вами приедут. — Пальцы на локте не двинулись. — Вы не пойдёте.

Вот так — при Тай, при Гурте, при Ягоде, вслух.

Айра сидела на задке телеги и считала, не медяки: как отсюда выкрутиться. Выкрутиться было некуда: он держал её за локоть и говорил правду. «Не пойдёшь» ей говорили три года — стража, хозяева, ворота, — и всякий раз это был запрет. Тут было другое: он при людях, вслух, сказал, чем ей обойдётся эта дорога. Она это знала и сама, просто вслух выкладывать не собиралась.

Вздох. Один вздох осенью — и дорога закрыта. Дёшево меня заперли. Ну, хоть не за медяк.

Она слезла — и он отпустил её локоть тогда, когда сапог коснулся камня, не раньше.

— Вы могли попросить, — сказала она. Негромко, ему одному: дерзить начальству при дворе она бы не стала. А это было не начальству.

— Мог. — Он не отвёл глаз. — Не рискнул. Просьбу вы бы обошли, как жердь.

Это была правда, и от правды стало не легче, а жарче. Злилась она, как выяснилось, не на приказ. На то, что подчинилась сразу.

— А меня? — спросила Тай.

— Вас прочтут, как всех.

— Тогда поеду я. — Она уже шла к телеге. — Пусть читают. У меня всё записано: термически одарённая, довольствие двойное, всё честно. Я им ещё и лист поправлю, если там что не так. Соль я тоже знаю, где берут: где дороже, там и берут, мать так делает, и её ни разу не обманули.

— Вы нужны здесь.

— Кому?

— Мастеру Бреку. — Ректор это, судя по всему, заготовил ещё в арке. — У вас плац.

Тай посмотрела на него, потом на Айру, потом на стойки. Потом, видно, решила, что плац подождёт, а поглядеть можно и отсюда, и осталась стоять у арки: дебош не объявлен, но мало ли.

— Кто едет? — спросил Гурт. Не оборачиваясь: вопрос был телеге в целом.

Айра уже знала кто. Она знала это с той секунды, как пальцы легли на локоть, — просто досчитала до конца, для порядка.

Арден был там, где бывал в этот час, — у поварни, на приступке, с лоханью: посуду мыл он. Она подошла, и он поднял голову раньше, чем она заговорила: он всегда знал, когда его видят, потому что это бывало редко.

— Поедешь с Гуртом. Соль, пшено, свечи. Марга даст кошель.

— Меня прочтут?

— Прочтут. — Она это ему сказала честно, как своему: своим врать нельзя. — А потом забудут, что прочли. Я так думаю. Я хочу посмотреть.

Арден вытер руки о фартук. Он раздумывал недолго — столько, сколько нужно, чтобы поставить лохань так, чтобы не перевернулась.

— Убыток поедет со мной, — сообщил он. — Кот. Он уже на телеге, сел, пока ты там разговаривала.

Кот сидел на задке — на том самом месте, где сидела она, — и глядел на ворота с видом пассажира, который заплатил за проезд вперёд. Гурт его не видел. Ягода, судя по ушам, что-то подозревала. Узелок Тай лежал рядом с Котом: пирожки уехали с тем, кто едет.

До стоек она дошла с телегой — рядом, по обочине, по инею. Ректор остался под аркой. Она чувствовала это спиной всю дорогу, и дорога, поди, тоже это чувствовала: в кои-то веки не стала растягиваться. Стойки выросли из тумана скоро — восемь, и вблизи они были выше, чем издали. Дерево у них было старое, тёмное, в трещинах, и по трещинам шёл синий свет архонтита — медленно, сонно. Четверо серых стояли по двое: двое у первой пары, двое у последней. У последней — тот, с листом.

Айра остановилась за шаг до первой стойки. Не между — за шаг. Между ними лежала дорога, и на дорогу она не ступила.

Телега въехала.

Гурт правил по-своему — усы вперёд, вожжи в руках, Ягода шагом. Стойки на него не отозвались — ни одна. Синие жилы дышали, как дышали, — сонно, мимо. А он ехал между ними, видный, усатый, живой, и был для дерева не больше, чем его капуста. Старший поднял голову, опустил, поднял ещё раз.

— Не читает, — доложил он второму.

— Что не читает?

— Его. — Кивок на Гурта. — Едет — а не читает.

Второй подошёл к стойке и приложил ладонь к дереву, как прикладывают к печи: тёплая ли. Дерево дышало — на Гурта нет.

— Имя, — потребовал первый, на всякий случай.

— Гурт. Меня тут всякий знает.

— Мы не всякий. — Первый посмотрел в лист. Строку он искал долго и не нашёл: палец дошёл до низа и вернулся ни с чем. — Не читает и не значится.

— Стало быть, меня нет, — согласился