"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Они не у двери. Они на дороге.

— Дорога тоже чья-то.

С этим Айра спорить не стала: с Маргой не спорят, с Маргой носят. Ним шла рядом и, кажется, считала пирожки сквозь холстину — так, на всякий случай, чтобы потом знать, сколько ушло. Айра шла третьей и не считала ничего: ей и так было ясно, что на четверых серых пирогов шестнадцать, а на неё — ноль. Порядок обычный, уличный.

У первой стойки Марга встала там же, где вчера стояла Айра: за шаг, не входя. Корзину поставила на дорогу. Старший поднял голову от листа.

— Имя.

— Пироги, — ответила Марга. Голосом, каким называют цену.

Старший посмотрел в лист. Айра видела, как он это делает, — как положено: по столбцу, палец сверху вниз. «Пирогов» в листе не было, как не было и дров.

— Не значится.

— А они и не читаются, — подсказал второй. Тот, что вчера прикладывал ладонь к дереву. Он и сейчас стоял при стойке, ладонью на жилах, как стоят у печи, когда больше негде греться. — Дерево на них не дышит. Я ладонь держу — не дышит.

— Стало быть, чего не читается — того нет, — рассудил старший. Медленно: правило у него было записано, а пироги в правиле — нет. — А чего нет, за то мы не отвечаем.

— Стало быть, можно, — заключил второй.

Он снял ладонь с дерева, подошёл, откинул холстину и взял пирог. Просто взял, голой рукой, и рука у него была красная, молодая, в цыпках. Ему было лет двадцать, не больше. Под серым плащом сидел парень — простой, замёрзший, из тех, что на рынке стоят за хозяина у лотка и весь день хотят есть.

— С чем?

— С капустой. — Марга смотрела на него так, как смотрела на всякого, кто ест у неё впервые: посмотрим, как жуёт. — Тебя как звать?

— Вик.

— Вик. — Она это запомнила сразу, спиной: имена едоков она держала лучше, чем имена вещей. — Ешь, Вик. Ещё возьми, там на четверых. Твои-то не идут?

— А завтра с чем? — спросил Вик с набитым ртом. Про своих он не понял: своих ему, видно, спрашивать не полагалось.

— С тем, что останется.

Вик, похоже, решил остаться.

Старший не шёл. Старший стоял с листом и глядел на корзину, у которой не было имени, а спросить полагалось. Двое других у дальней пары переминались. Наконец один из них не выдержал, дошёл, взял, и второй за ним — а старший остался при листе. Он единственный из четверых, надо думать, понимал, что они едят: то, чего нет.

Ним сидела на корточках у корзины и пересчитывала пироги сквозь холстину.

— Двенадцать, — сообщила она Айре вполголоса. — Было шестнадцать. Четыре съел Совет.

— Совет?

— Ну а кто. — Ним разгладила холстину. — Я запишу на Совет. Раз пирогов, по-ихнему, нет — пусть будет хоть запись.

Айра стояла за шаг до стойки — дальше ей было нельзя, это ей вчера объяснил ректор — за локоть, при всех, — и смотрела, как Вик ест. Он ел быстро, обжигаясь, и после каждого куска клал ладонь обратно на дерево, будто боялся, что стойка без него остынет. Жилы под ладонью дышали синим светом — мимо. Ни на него, ни на пироги. Двадцать лет, ладонь на дереве, пирог с капустой. По уму, ему бы дрова возить, а не границу держать. Ну, границу тоже кто-то должен. Хоть с капустой.

Ладно. Значит, у Совета на дороге трое с листом — и один, который ест. Такого можно прикормить. Уже кое-что.

Марга ушла с корзиной, Ним — за ней, и серые ещё доедали, когда к стойкам пришёл Арден.

Он шёл по дороге пешком, с пустыми руками, и это было правильно — она ему вчера велела: «Руки они помнят дольше лиц: что нёс — запомнят, кто нёс — нет. Ничего не неси». Он шёл туда и обратно ни за чем — только затем, чтобы она посмотрела. Вчера она смотрела на дерево, сегодня собиралась смотреть на людей.

— Ты идёшь, — велела она. Она стояла на инее, у самой обочины, не входя. — Я смотрю.

— На что?

— Не на жилы. На жилы мы вчера насмотрелись — они честные, с ними всё просто. Я смотрю на палец. А ты слушай меня и смотри на дорогу.

Вчера она это поняла и всю ночь укладывала в голове, как укладывают добычу по карманам: что куда, чтобы не звякнуло. Дерево не обманешь: услышало Знак — задышало синим, и так с первой осени. Зато при дереве стоят четверо, и решают всё они: старший ищет строку в листе, а лицо сверить забывает. Значит, идти сквозь стойки надо было так, как она сама три года ходила мимо стражи с полными карманами: не мимо копья — мимо глаз.

Арден пошёл, и дерево задышало на него сразу, как вчера: синий свет побежал по всем четырём парам, по порядку, ярче. Старший поднял голову — на свет, не на человека. Палец лёг на лист.

— Имя.

— Арден.

Палец пошёл вниз по столбцу. Айра смотрела на палец и говорила Ардену в спину — негромко, но так, чтобы он слышал. На обочину серые не смотрели, а значит, и не слушали.

— Палец пошёл — стой и не смотри на него. Смотри на дорогу. Тот, кто не смотрит в глаза, забывается быстрее. Ты это знаешь лучше меня.

— Знаю.

— Палец встал — это тебя нашли. Вот сейчас. Теперь он поднимет глаза. Не поворачивайся к нему лицом — дай ему затылок. Лицо он не сверит всё равно, а с затылком ему будет проще.

— У меня и затылок незапоминающийся? — спросил Арден в дорогу, не оборачиваясь.

— У тебя всё незапоминающееся. Затылок просто не притворяется.

Старший поднял глаза. Посмотрел на Ардена — на спину, на плечи, на затылок. Палец с листа съехал. Взгляд ушёл на дорогу, на туман, на что угодно. Пометки не появилось.

— Он тебя отпустил. Видишь, второй ладонь с дерева убрал? Он ладонью слушает, дышит дерево или уже нет. Перестало дышать