"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

каталке словно от сильнейшего эпилептического спазма, а потом сел, запрокинув голову к потолку, и начал часто содрогаться всем своим телом. Он стал издавать какие-то оглушительно громкие звуки, что разносились по коридорам клиники, звонким эхом отражаясь от стен. Далеко не сразу, но Настя осознала, что он просто… хохочет. Хохочет дико, страшно, исступленно. В этом чудовищном хохоте не было ничего даже отдаленно человеческого. Он больше походил на гротескный демонический смех, в котором девушка слышала отзвуки скулежа умирающих собак, истеричного плача матери, потерявшей свое дитя, и карканья кладбищенских воронов.

Врачи и младший персонал, что споро катили койку с бездыханным телом, от неожиданности отпрянули от него, хватаясь кто за сердце, кто за голову. Сам заведующий отскочил на полтора метра, совершив прыжок достойный бывалого спортсмена, и уронил свои очки. Никто из них явно не ожидал ничего подобного от человека, который находился в состоянии клинической смерти.

Анастасия не успела понять или осознать, как оказалась на коленях. По её щекам текли слезы, а грудь судорожно затряслась, пытаясь вытолкнуть задержавшийся в ней воздух. Девушке стало страшно, ужас по-настоящему сковал ее сознание, лишая даже малейшей возможности мыслить. Такой страх мог испытать только человек, который на короткий миг сумел заглянуть за грань, что отделяет жизнь от смерти…

Сознание санитарки моргнуло, как выключающийся телевизор, и потухло, спасая ее психику от еще больших потрясений.

Меня куда-то везли, непрестанно поминая, что если я загнусь, то им всем главврач пооткручивает головы, а я даже не имел возможности умилиться такой трогательной заботе обо мне. А так хотелось вставить какую-нибудь едкую шутку, вы не представляете!

Когда кто-то из медиков споткнулся и упал, выдрав у меня из вены катетер, я остро захотел выматериться, но снова не сумел даже разлепить губ.

— Твою мать, Сафронова, ты что, совсем ослепла?!

Голос, обладатель которого не попадал в поле моего зрения, по-видимому, отчитал свою неуклюжую коллегу.

— Я… я… простите! — Донеслось откуда-то с другой стороны жалкое лепетание. Хм-м… какой знакомый голос. Где же я его мог слышать?

— Бог простит! Да уйди ты уже отсюда со своей капельницей! Она ему уже без надобности! Бегом на пост, там сейчас никого не осталось!

Что, и всё? Да эта ваша Сафронова мне чуть вену наизнанку не вывернула, а в ответ получила только жалкое «ослепла?!» Будь моя воля, я б высказался в её адрес куда как более резко! Черт, как жаль, что меня такого мертвого никто не спросил.

Кстати, я не то чтобы сомневался в профессионализме здешних врачей, уж живого от мертвого они отличить смогут точно, но все же не до конца принимал тот факт, что я умер. Нет, конечно, этот мой внезапный паралич явно намекал, что со мной что-то не в порядке, но ведь я же был в сознании! Что бы тут со мной ни происходило, это было чем угодно, но только не смертью. Или все-таки смерть? Ведь что я о ней знаю? Может, все мертвые так и лежат, слыша все что происходит вокруг, и все видя из-под полуопущенных век, а их потом кладут в гроб, накрывают крышкой, зарывают в землю, и для мертвецов наступает вечный покой, которым они наслаждаются, ощущая как могильные черви по миллиметру пожирают их плоть… бр-р-р! Ужас-то какой!

Но при всем при этом страха почему-то не было. Скорее меня одолевало любопытство, чем же все закончится, сумеют меня откачать или нет? И даже моя проклятая ломка куда-то отступила, перестав терзать нескончаемыми спазмами, без которых я уже и не помнил, как ощущается жизнь. Так что я, можно сказать, почти наслаждался этим своим состоянием.

Внезапно моей кожи коснулась капля Силы. Маленькая, совсем ничтожная по сравнению с целыми гейзерами, которые я привык поглощать, убивая людей. И уж тем более эта песчинка не могла сравниться с огромными океанами энергии, выплескиваемыми после чьей-нибудь тяжелой и мучительной смерти. Но даже эта кроха все же была самым радостным и самым светлым событием, которое я только испытывал в своей жизни. Мой дар сразу же отозвался на нее, включаясь подобно огромному промышленному насосу.

Видимо, наша процессия сейчас оказалась где-то на подходах к операционным, где нередко случалось умирать людям, и здесь в воздухе было разлито некоторое количество эманаций смерти. Их я сейчас и тянул со всех концов, пытаясь наполнить свой неимоверно огромный резерв. Когда-то нескольких минут прогулок по хоспису, где в воздухе были разлиты немногим большие объемы энергии, хватало для того чтобы наполнить меня под завязку. Сейчас же, я ощущал это количество лишь ничтожной каплей в себе, соизмеримой по объему со стаканом воды, вылитым в гигантскую пустую цистерну.

Но все же я не останавливался ни на секунду, впитывая каждую кроху Силы, которая была в этих стенах. Ее было настолько мало для моего развившегося дара, что я ощущал себя просто измученным жаждой путником, на язык которого падала мельчайшая водная взвесь, едва ли более плотная, чем обычный туман. Однако я был несказанно рад и этому.

В какой-то момент, я почувствовал, что снова могу шевелиться, и это осознание, а так же радость от того, что во мне снова есть хоть жалкие крупинки, но все же Силы, затопили мой разум неописуемой эйфорией. Кажется, я даже закричал. Или засмеялся. Не помню, точно. В памяти отпечатались лишь шокированные лица медиков, что прыснули от меня в разные стороны, как мыши от веника. Было так здорово и прекрасно, что казалось будто я — это целый мир, центр вселенной и вообще пуп всего мироздания. Ошарашенный и испуганный вид врачей как бы намекал мне, что они подобного мнения не разделяют, но разве кому-то интересно, что они там себе думают?

Мне стало так хорошо, что вскоре я упал обратно на подушки и забылся долгим и глубоким сном. Настоящим сном. Без сновидений, без галлюцинаций, рожденных болезненным бредом, и без медикаментозной накачки. Впервые с того дня когда меня прошили несколько очередей из автоматов, я наконец смог нормально уснуть.

Дальнейшие несколько дней совсем выпали из моей памяти. Я просто спал, будто медведь в зимней спячке, изредка прерывая сон лишь на приемы пищи, не разлепляя глаз, но все-таки большую часть времени меня вскармливали глюкозой внутривенно. Даже гигиенические процедуры над моим безвольным телом не были способны меня пробудить. Вполне естественно, что в таком состоянии ко мне не пускали никого из посторонних, ни полицию, ни дознавателей. И даже извечный круглосуточный караул был выставлен прочь из палаты.

Когда я все-таки очухался, то