Весь Нил Стивенсон в одном томе - Нил Стивенсон

начинал иноязычить, совсем как психи в лагере Фалабалы. Или евангелисты в «Жемчужных вратах преподобного Уэйна». Бормотание распространялось по всему фургону будто заразная болезнь, и вскоре уже все до единого иноязычили.

За исключением И. В. Она никак не могла взять в толк, откуда это берется. И вообще стыдно нести такую тарабарщину. Поэтому она только вид делала, что бормочет.

Трижды в день им выпадала возможность поесть и оправиться. Останавливался фургон только в ЖЭКах. И.В. чувствовала, как он съезжает с трассы, петляет по шоссе между строящихся домов, по дворам и проулкам. Автоматически поднималась дверь гаража, фургон въезжал, и дверь опускалась снова. Все гурьбой валили в придорожный дом, вот только такие дома всегда были лишены мебели и какой-либо семейной мелочовки. Там их уже ждали, и они ели торты и печенья. Это всегда происходило в совершенно пустой комнате, но обои менялись: в одном месте обои в цветочек в стиле кантри и застоявшийся запах прогорклого освежителя «глейд». В другом обои с хоккеистами, футболистами, баскетболистами. А еще в одном просто гладкие белые стены со старыми каракулями цветными мелками. Сидя в этих комнатах, И.В. рассматривала царапины на полу от когда-то передвинутой мебели, точно впадины геологических пород, созерцала их, будто археолог, выдумывала истории о когда-то живших здесь, но давно уехавших семьях. Но к концу путешествия она уже и на это не обращала внимания.

В фургоне она не слышала ничего, кроме счастливых песен и хоралов, не видела ничего, кроме притиснутых друг к другу лиц своих спутников. Заправляться они всегда останавливались на бензоколонках для грузовиков в самых глухих местах, причем подъезжали к самому дальнему насосу, чтобы никого больше и близко не было. За исключением таких коротких остановок фургон все ехал и ехал, только водители сменялись.

Наконец они приехали на побережье. И.В. узнала его по запаху. Несколько минут фургон стоял, мотор урчал на холостом ходу, но вот И.В. встряхнуло: преодолев какой-то порог, фургон пополз вверх — сперва по одному пандусу, потом по другому — и остановился. Раздался щелчок, водитель поставил машину на ручник.

Тут послышался рокот, похожий на шум мотора, только намного громче. Поначалу И. В. даже не почувствовала движения, а потом сообразила, что все мягко покачивается. Фургон стоял на корабле, а тот вышел в море.

Этот настоящий океанский корабль, правда, старый, дрянной и проржавевший, стоил на свалке, наверное, целых пять баксов. Но он еще способен перевозить машины и держится на плаву.

Корабль — такой же, как фургон, только больше, и народу тут тоже больше. Но едят они ту же еду, поют те же песни и все так же почти не спят. К тому времени И.В. находит в этом извращенное утешение. Она знает, что вокруг уйма таких же, как она, и что она в безопасности. Она свыклась с заведенным порядком, она знает, где ее место.

И так, наконец, они попадают на Плот. Никто не сказал И.В., куда они едут, но именно туда они направляются — теперь это уже совершенно очевидно. Ей следовало бы испугаться. Но они не ехали бы на Плот, будь там так плохо, как о нем говорят.

Когда он еще только показывается на горизонте, И.В. почти ждет, что ее снова обмотают промышленной изолентой. А потом она догадывается, что в этом нет необходимости. Она же никому не чинила неприятностей. Ее приняли как свою, ей доверяют. Отчасти это пробуждает гордость.

И она не будет создавать проблемы на Плоту, потому что сбежать из их сектора лодчонок она может только на Плот per se. На настоящий Плот. Плот из сотен дешевых гонконгских фильмов и комиксов с реками крови. Не нужно большого воображения, чтобы представить себе, что случается на Плоту с пятнадцатилетними американскими блондинками, и здешним людям это известно.

Иногда она тревожится за мать, а потом ожесточается и думает: может, случившееся пойдет ей на пользу. Немного ее встряхнет. А именно это ей и нужно. После того как папа ушел, она замкнулась в себе, съежилась, будто брошенная в огонь птичка-оригами.

На расстоянии нескольких миль Плот окружает внешнее облако мелких судов. Почти все они рыболовецкие. На некоторых парни с автоматами, но этот паром они не трогают. Пройдя через внешнюю зону, паром берет курс на белый квартал с краю Плота. В буквальном смысле белый. Все корабли здесь новые и чистые. Есть парочка огромных ржавых судов с русскими надписями по борту, и паром причаливает к одному из них. Перебрасывают швартовы, потом на борт парома ложатся сети, утяжеленные сотнями отслуживших свое шин.

Никаких условий для скейтинга.

Интересно, есть ли вообще на борту скейтеры? Маловероятно. И вообще, все это не ее люди. Она всегда была из грязных отбросов хайвеев, а не из этих, что вечно распевают, взявшись за руки. Может быть, Плот для нее — самое место.

И.В. отводят в трюм русского корабля и ставят на самую тупую работу всех времен и народов: чистить рыбу. Она этой работы не хочет, она о ней не просила. Но получила именно ее. И все это время никто с ней не разговаривает, ничего не объясняет, и поэтому она боится спрашивать. Ее только что накрыла массивная волна культурного шока, поскольку большинство людей на этом корабле — старые и толстые русские и по-английски они не говорят.

Несколько дней она спит за работой, тогда ее тычками будят здоровенные русские матроны, работающие за соседними столами. А еще она ест. Кое-какая рыба, проходящая через этот трюм, порядком протухла, но и свежего лосося здесь достаточное количество. Узнаёт она его только потому, что ела суши в универмаге: лосось — это нечто красновато-оранжевое. Поэтому она готовит себе суши, жует потихоньку свежую лососину, а та хороша на вкус, что само по себе неплохо. Немного проясняет мозги.

Как только И.В. преодолевает шок и свыкается с заведенным порядком, начинает обращать внимание на окружающих, наблюдать за чистящими рыбу матронами и тут понимает, что такова, должно быть, жизнь для девяноста девяти процентов населения планеты. Ты в таком-то месте. Вокруг тебя другие люди, но они тебя не понимают, а ты не понимаешь их, но они все равно непрестанно что-то бормочут. Для того чтобы выжить, весь день и каждый день делаешь глупую, бессмысленную работу. А единственный путь бегства — остановиться, броситься очертя голову в жестокий мир, который тебя поглотит, и никто больше о тебе и не вспомнит.

Она малопригодна для чистки рыбы. Крепкие русские тетки — топающие плосколицые бабушки —