"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Значит, прочтёт всех.

— Всех, кому подаст руку. Он подаёт всем: он вежливый. — Он поглядел на неё. — Вашу возьмёт тоже. И услышит в ней то, чего у адептки Сол быть не должно.

Она об этом уже подумала. Услышать вслух всё равно оказалось хуже.

— А нужно ему что?

— Камень. — Ректор поднял руку: на пальце оправа с пустым гнездом, Айра видела её с осени. — Камень моего дома. Его прикладывали к коже, и он наглухо запирал в человеке дар: человек жив, всё помнит, а дара нет. Пока Совет считает, что камень у нас, с домом Дейн считаются. А камня нет давно: он у дома Кер, у меня одна оправа. Дейрус попросит показать. И людей попросит: тех, кого в записях нет, а через академию они прошли. Он их искал всю осень. Раз приехал, значит, кого-то нашёл.

— И что вы сделаете?

Он повернулся от окна.

— Накормлю его ужином. Гостей кормят. Больше мне сегодня ничего не позволено — ни уставом, ни здравым смыслом. — И тише, ей, а не окну: — Он приедет за вами. Я это знаю с осени. Я хотел, чтобы вы услышали это от меня, а не за столом.

Айра кивнула пресно, как полагалось. Внутри у неё пресно не было.

За ней приезжали три года — пешие, конные, с бумагой и без, и она знала, что с этим делать: не быть там, куда приехали. Этому её учить не надо было. Но сейчас она услышала не «за вами». Она услышала другое: ректор только что вписал в устав, что отвечает за смотрительницу. Значит, тот, кто приедет за смотрительницей, начнёт с того, кто за неё отвечает. Дейрус едет за ним. Из-за неё.

Список того, о чём никому, получил пункт, которого она боялась больше кареты: что увезут не её.

Не за мной. За тобой, начальство, — ты сам это карандашом вписал. А меня подадут на сладкое, после.

Ладно. Стол — это моё. На столе я ещё никому не проигрывала.

В дверь постучали. Стучали в эту дверь редко: Тай не стучала, Отт стучал листом.

Веста вошла и присела, с тем своим завитком на конце поклона, будто расписалась.

— Прошу прощения. — Это она ректору, а смотрела на Айру. — Я подумала, что вам пригодится. У нас дома куратор ужинал. Дважды.

— Дома — это у Ланнов, — уточнила Айра, хотя все знали.

— У Ланнов. — Веста не обиделась: она вообще не умела. — Он ест мало и хвалит много. Руку подаёт первым, всем по кругу, — матушка после него мыла руки. Пьёт воду. От мяса отказывается дважды и берёт на третий раз. И садится спиной к свету: он не любит, когда его видно.

— Спиной к свету, — повторила Айра.

— Всегда.

Это был весь ужин, поданный на блюде, до последней ложки, и Айра его взяла: еда есть еда, кто бы ни принёс. Взяла и положила туда, где лежало всё про Весту Ланн: девица принесла ей врага на блюде и присела с завитком. Улик стало на одну больше. Вражда, ясное дело, крепла. Веста явно что-то замышляла, помогая им. Осталось только придумать, что именно.

— Спасибо, — выговорила Айра. Это вышло с трудом, но вышло.

— Не за что, — ответила Веста, и, судя по завитку, ей и правда было не за что.

Тай, как и ожидалось, вломилась без стука, по-своему, с планом.

— Первой руку жму я, — объявила она с порога. — Помните, у стоек? Они на мне сбились: жилы поплыли, дерево задышало не в лад. Я горячая. Пусть и кольцо у него собьётся.

— Кольцо не стойки, — не согласилась Айра.

— Я только предлагаю. — Тай села. — И ещё: мать про него говорит одно слово. При вас, господин ректор, не скажу. Оно демонское. И невежливое.

— Скажите ему, — предложил ректор.

— Скажу, — пообещала Тай. — Когда буду держать за руку.

Айра встала: стол она видела так же, как видела рынок, — где входы, где прилавок, кто куда смотрит.

— Куратора сажаем спиной к окну. Веста говорит, он любит спиной к свету, вот и пусть. Только дело не в свете. Окно у нас выходит на озеро, а в озере стоит Архив: во дворе башни нет, а в воде она есть, и окна в ней горят все до одного. Он тут бывал и помнит, что башня была. Один взгляд в это окно, и ему уже ничего не надо ни считать, ни выспрашивать: он увидит, что у нас пропало.

— А если обернётся? — спросила Тай.

— Гости не оборачиваются, — ответил ректор. — Это невежливо. Он очень вежливый.

— Тай — по правую руку от него. Марга — за спиной, с половником: подкладывать. Архив — на своих местах, по голосам, как утром, Отт отметит. Верен и Веста — на виду: они видимые, пусть будут за весь Архив лицом. — Она посмотрела на ректора. — Вы во главе. Я где всегда.

— Где всегда — это где?

— С краю. Откуда видно дверь.

Он кивнул: ужин выходил воровской, расписанный, как расписывают выход с рынка с чужим кошельком, и он это понял — и ни слова не сказал против.

В сумерках она пошла к нише со свечой, как всякий вечер: этого у неё пока никто не отнял.

Стихоплёт молчал с той поры, как встали стойки, и молчал по-каменному, без усилия: веки опущены, рот закрыт. Айра открыла фонарь и поставила свечу, а кремень дал огонь со второго раза, мороз, и свет лёг на каменное колено.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — попросила она. — Хоть две строки. Хоть про меня.

Камень не ответил. Ей он не отвечал с лета, и это была не обида: молчание у него — высшая почесть, и он её держал. А тому, кто ехал сейчас по дороге, он промолчит по другой причине, и Айра её знала. Этого человека он уже приветствовал, осенью первого курса. Своих, воротившихся с дороги, камень встречает всякий раз заново. Чужому он отдаёт две строки один раз — и больше не глядит.

Дорога лежала чёрная и голая, туман по сторонам стоял слоями, и из дальнего слоя