"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Стой. Руки заняты? Хорошо. — Тай вынула ложку изо рта и поставила миску на вязанку, на верхнее полено, туда, где четверть часа назад ехал кремень. — Не наклоняй. Это Сам. Он у Марги по листу, а к столу не пришёл, и Марга сказала: раз так, стол сам к нему сходит. С горкой. Горячее, для своих.

— Почему я?

— Я тоже спросила. Она сказала: спиной видно. — Тай обошла её кругом и честно поглядела на спину. — Спина как спина. Марге виднее. Ложку возьми, это от Ним. Ложка в руке, значит, есть. Она велела передать.

— А ты?

— Я бы сама отнесла. Но мне туда нельзя: я его начну строить, а у него и так был день.

И ушла, не оглядываясь: провожать миску до дверей она не собиралась. Миска на вязанке и так ехала прямо.

Наверх Айра поднялась медленно. С полной миской по лестнице хуже, чем по водостоку: на водостоке хоть знаешь, за что держаться. Дисциплина сидела на подоконнике приёмной: ректорское кресло она держала днём, а ночью его никто не отнимал. Миску она проводила глазами до самой двери. Кормили тут, по её разумению, только её.

В комнатах было темно и холодно: очаг за день прогорел до серого. Дрова она сложила у очага, как дрова, не как гостинец, по делу, и поставила миску на тёплый ещё камень, туда, где ставят, чтобы не остыло. В ящике смотрительницы у стула, поверх огарков, лежала его свеча, белая, гладкая, на случай следующего чёрного дня. Айра поглядела на неё и закрыла крышку: чёрный день, вроде бы, ещё не кончился. Огонь она развела сама. Кремень дал искру с первого раза. Отдохнул, видно, в чужом кармане.

Он пришёл, когда огонь взялся. Без плаща, с руками за спиной и со снегом на сапогах.

— Вы принесли ужин.

— Марга. Я принесла дрова.

— Я вижу дрова. — Он поглядел на камень очага. — И ложку.

— Ложка от Ним. Ложка в руке, значит, есть. Так она считает.

— Разумная девушка.

Он сел за стол. Не туда, где сидел всякий вечер над бумагами, а с того края, что ближе к окну и к её стулу, и придвинул миску. Ложку взял, как брал у Марги, за самый конец, и на этот раз ел. Айра села на свой стул и смотрела, как он ест. За зиму она видела у него в руках кошель, оправу, топор, полено и свой кремень. Ложка была первой вещью, которую он взял для себя.

— Вы сегодня не ели.

— Не ел.

— Полтора воза.

— Скарб доложил?

— Скарб докладывал дровам. Я стояла рядом.

На половине он остановился и подвинул миску через стол, как это делает Тай: попробуй не съешь.

— Половина ваша.

— Я ела.

— Где кормят, там едят. Первое правило улицы. Вы мне его сами называли, когда у вашей двери стояла будка.

— Оно про улицу.

— Оно про вас.

Ложка была одна. Айра взяла её и стала есть. На улице едят быстро, пока не отняли. Она ела медленно и не сразу поняла почему: отнимать тут было некому. Ложка была тёплая, и не от супа.

— Где вы зимовали? — спросил он, когда её половина ушла наполовину. — До этих стен. Три зимы.

Спросил, как про дрова: сколько и где. За три года улицы никто не спросил у неё, где она спит. Спрашивали, где она была.

— В ночлежках. — Она это выложила, как медяк на прилавок: раз спросили. — Осень ещё ничего: у меня была крыша над красильней. Красильщики топят чаны дотемна, железо держит тепло до глубокой ночи, ляжешь на жесть спиной и до света доживаешь. Воняет так, что ни один вор туда не полезет. Оттого и моя была. Ещё двое сычей под коньком. Орут, зато не воруют.

— А зимой?

— Зимой чаны глушат. С первых морозов: щёлок встаёт коркой, и тёплая жесть делается просто жестью. Тогда вниз, в ночлежку. Там медяк за ночь и стены слушают.

— Кем положено?

— Хозяином. — Она хмыкнула. — У него, между прочим, медяк звякал.

Он кивнул. Про медяк, который не звякнул в будке на дороге, он помнил не хуже её.

— Все три зимы?

— Все три. Ночлежки разные, медяк один. — Она пожала плечами. — Потом эта. Тут стены тёплые изнутри и за ночь не берут. Привыкаешь дольше, чем к медяку.

— В доме Дейн длинный стол. — Это он не в ответ: в обмен, как кладут свой медяк рядом с чужим. — Я не помню его полным. Каждый год за ним сидело меньше. Последние годы я ел с краю. Во главе никто не сидел, а садиться туда одному нелепо.

— Вы и тут сели с краю.

— Тут я сел к окну. — Он поглядел на её стул, потом на неё. — Это другое.

Что другое, она спрашивать не стала. Он бы ответил. Он всегда отвечал, если спрашивали, в этом и была беда.

— Первое правило у вас есть: где кормят, — напомнил он. — Второе, где не берут, тут кончилось: брать некому.

— Кончилось.

— Значит, осталось одно.

— У улицы одно. — Она доела и положила ложку в пустую миску, чтобы руки были заняты. — А у меня третье. Не уличное. Я его сегодня придумала.

— Какое?

— Не скажу.

— Я подожду.

Миску он взял со стола и вернул ей в руки. Руки у неё оказались заняты, а у него свободны, и он ими ничего не сделал.

— Марга считает миски.

— Я знаю. Я у неё по листу.

— Я, судя по миске, тоже.

Где ждут. Вот и третье. На улице такого не водилось: там ждут стража и долги. Тут ждёт он. Вежливый, сам говорил. Ну, пусть ждёт. Я тоже вежливая: не скажу.

Дисциплина поглядела на пустую миску, когда Айра шла мимо, и отвернулась к окну: чисто, вопросов нет.

Миску она снесла Марге, а со свечой к воротам собралась, когда лампы Корпуса долиняли до конца.

Путь лежал мимо мастерской, и дверь у мастерской теперь была свободная, без будки, а она всё равно влезла в окно: низкое,