"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

не быстрее и не медленнее обычного, без плаща, руки за спиной, и снег под ним скрипел так же, как всегда. Смотрела на него не она одна: окна Корпуса были полны. В них краснел Клинок и синела Тень, а окна Архива были пустые и запотевшие изнутри. Восемьдесят ртов дышали на стекло, и стекло их выдавало.

Он остановился рядом с ней. Оглядел камень в проёме, меч, пролом в кладке, сани за чертой.

— Стену класть придётся, — заметил он пролому. — Скарб посчитает. У него всё считано.

И сказал не ей, а камню, будничным голосом, каким здоровался с Эйном:

— Спасибо.

Стихоплёт не ответил. Заставе, видно, не полагается.

Потом Ивар посмотрел на ворота. Не на неё: на створки, на дорогу за ними, на туман, где стоят стойки и читают всякого, кто идёт. И проговорил, глядя туда:

— Если бы он вас выпустил, я бы пошёл следом.

Выговорил при Тай, при санях, при окнах, при камне. Не громче обычного, полной фразой, и прозвучало это как расписание: то, что уже решено и висит на столбе.

— Куда? — спросила Айра. — В сани? Там места на одного.

— Пешком. Сани идут шагом.

— Вас бы вернули. С полдороги.

— Меня некому возвращать, адептка Сол. Я больше не ректор. А у нас с вами был бы очень длинный разговор на тему того, почему не стоит делать глупости. Впрочем, он и так будет.

При всех сказал, что пошёл бы следом, и тут же: адептка Сол. Вчера у поленницы он ей это сам объяснил. Приём назвал, её нет.

Тай рядом издала звук, какого Айра за ней не знала: не то вдох, не то писк, и промолчала. Молчать Тай умела пять вдохов, это был её рекорд, и сейчас она его, похоже, била.

Айра стояла с фонарём в руках и держала его так, будто он мог убежать. Он бы пошёл. Пешком, за санями, без плаща, по Знаковой дороге в туман, мимо стоек, которые читают. И это было страшнее вежливых. С вежливыми она знала, что делать: не оказаться там, куда за тобой приехали. Ей было страшно за него. Бояться за кого-то её никто не учил.

Пешком. За санями. Ох, боги милостивые. Кто его вообще одного отпускает.

Она попробовала положить это в список того, о чём никому. Не легло: список был на то, что решала она сама, а это решил он, при всех, и прятать это было уже негде. За других решала обычно она, и с этой стороны ей не понравилось.

— Не ходите.

Это она сказала раньше, чем подумала, вслух, при всех, кто в это утро был у ворот, и брать назад не стала. Потом уже прибавила про дело, скучным голосом, потому что дрожать она себе запретила давно:

— Вас бы прочли у стоек.

— Меня Совет знает наизусть. Читать не понадобилось бы.

— А дальше?

— Дальше я не считал. — Ивар повернулся к поленнице. — Он вас не выпустил.

И пошёл обратно, к колоде. Топор он оставил там: вежливые люди с топором к воротам не ходят.

К полудню вежливые всё ещё были у саней.

Стихоплёт из проёма не уходил, и отходить он, поди, не собирался. Статуи, если уж двинулись, не любят двигаться дважды за день. Вежливые это, кажется, тоже понимали и ждали, потому что ждать им было положено, а что положено делать, когда в проёме встаёт камень с мечом, им никто не сказал.

Тогда же у пролома показался голый призрак. Не из пролома: он прошёл сквозь целую кладку рядом, как ходил всегда, встал по пояс над обломками и оглядел их с видом человека, которому испортили лестницу, хотя сам он лестницами не пользуется.

— В моё время стены не ломали, — объявил он двору. — Триста лет службы, и на тебе. Дыра.

Дыры ему были без надобности. Сквозь целую стену он ходил свободнее, чем иные в дверь, а обиделся за приличия. Постоял, дал на себя поглядеть из всех окон и ушёл в кладку над аркой, повыше, как раз туда, где она была цела.

— Триста лет помнить буду, — пообещал призрак уже из камня.

Виерна прошла через двор к столбу с новым расписанием, прямая, застёгнутая на все пуговицы, и на ворота не взглянула. Она смотрела не на ворота, а на окна, из которых на них смотрели, и повесила лист.

— Занятия по расписанию, — сообщила она окнам. — Ворота в расписании не значатся.

— А если он и на занятия не пустит? — спросили из воздуха. Тонкий голос, вопрос по делу. Ула.

— Занятия внутри, адептка. — Виерна не обернулась. — Он не пускает наружу. Я тоже.

Из воздуха подумали и пошли внутрь, снег заскрипел к Корпусу. Наружу всё равно не пускали.

Окна пустели медленно. Первым ушёл Клинок: у Клинка был Брек.

А потом от Корпуса пришёл Отт. Со списком под локтем и с листом в руке, отдельным, свежим, и лист на морозе не гнулся, как жестяной. Он прошёл мимо Айры, мимо Тай, мимо каменной спины, не поднимая глаз, подошёл к створке и повесил лист на гвоздь, который там торчал. Отступил на шаг и прочёл, будто видел впервые.

— Хода нет.

Два слова, те же, что осенью висели над ямой, откуда вышли каменные. Тогда ямы во дворе быть не должно было, значит, её не было. Теперь ворота были закрыты, значит, хода не было.

— Проём занят, — прибавил Отт своему списку. И записал: занято.

Вежливые у саней прочли. Сквозь прутья, оба, шевеля губами, и у первого лицо стало другим, спокойным. Лист они знали. Лист был из их мира.

Камня испугались, бумажке поверили. Ну да. По бумажке и приехали.

— Хода нет, — прочёл вслух первый.

— Так и доложите, — сказал Отт.

— Смотрительница, — напомнила Айра через прутья. — Адептка Сол сегодня не выходит.

— Мы прочли, — ответил первый. Шапку он больше не снимал.

— Доложим. — Первый взялся за вожжи. — Слово будет за Советом.

— За лошадь спасибо, — прибавил второй, уже с саней, глядя на Тай.

— Не мне говорите, — отозвалась Тай. — Ей.

Сани развернулись на чёрном камне, полозья взвизгнули, и лошадь пошла в туман сама, не дожидаясь вожжей. Стойки в тумане не отозвались ничем. Двое уехали так же