"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— За словом, — повторила Айра.

— За словом. — Ивар оказался рядом. Она не слышала, как он подошёл, а раньше слышала всегда. — Двое вежливых — это когда просят. Слово Совета — это когда просить перестают.

— И сколько у нас?

— Совет думает долго. — Он поглядел на дорогу. — А вот решает быстро. Осенью я сказал вам: у нас есть зима. Я ошибся. У нас неделя. Может быть, две.

Он сказал это без нажима, и она взяла эти слова и положила их туда, где у неё лежало всё, что предстояло: в зиму, которая оказалась короче, чем он ей обещал. Двое уехали. Слово приедет. Не сегодня.

Тай подняла узелок со снега. Он так и лежал у черты, с разошедшимся швом, и хлеб из него глядел наружу. Тай завязала шов по-своему, мешочным узлом, и понесла узелок к Корпусу. Не отдала.

— Разберёшь, — велела она через плечо. — Ты никуда не едешь. Он тебя не выпустил, а Сам за тобой не пошёл. Всё сошлось.

— Он бы пошёл.

— А то. — Тай остановилась и обернулась. Лицо у неё было довольное, круглое, как после пирога. — Он на ворота смотрел, а не на тебя. Я на плацу насмотрелась, кто куда смотрит. Кто врёт, тот в лицо. А он на дорогу. Он уже шёл, просто ногами ещё стоял.

— И что?

— И то. Значит, точно пошёл бы.

Глава 12. Ворота

Глава 12. Ворота

Считать начали наутро, снизу, с кладовых.

Скарб шёл отпирать, Айра шла следом: свечи, дрова и всё, что горит, были в её ведении. Слова Совета ждали через неделю, может быть, через две, так посчитал Ивар, и к этому слову неплохо бы знать, сколько у нас супа.

Тай догнала их на лестнице, с половником на поясе, волоча за руку Ним.

— Считать? — спросила она с надеждой. — Я тоже умею. Я вчера лошадь считала: одна.

И на ходу, тем же голосом:

— Узелок твой я разобрала. Хлеб съела, он всё равно вчерашний. А кого дороже, ты мне у ворот так и не сказала.

— Не сказала.

— Ладно. Я жду. Мне нравится.

Внизу холод был подземный: без ветра, без снега, плотный и тяжёлый, и никуда он не торопился. Пахло сыростью и крупой. Коридор кладовых шёл до поворота, дверь за дверью. У каждой двери Скарб останавливался и снимал с пояса ключ, и ключ входил в замок без звука. За полтора года Айра так и не поняла, как он это делает. У неё ключи звенели всегда, даже чужие. Особенно чужие.

— Эту при позапрошлом ректоре запирал, — доложил Скарб первой двери. — При прошлом не открывал. При этом тоже.

— А этого больше нет, — обрадовалась Тай. — Должность увезли, Сам остался. Значит, можно.

— Вот и открою.

Дверь пошла внутрь. Из темноты дохнуло пылью и мышами, старыми: запах остался, а самих давно не было. Мешки стояли в два ряда. Айра прошла вдоль них, кладя ладонь на каждый, как кладут на бок лошади, которую собираются купить. Полный, полный, полный до половины. Горох. Один горох, весь в мешках, и на ощупь не горох, а дробь. Мыши отсюда съехали не от голода: такой горох им был не по зубам, а у Марги кормили.

Считать она умела быстро, это у неё, как-никак, было своё, не купленное. К третьему ряду она знала, сколько тут мешков, сколько в них дней и сколько ртов на каждый день. Цифра ей понравилась. Цифрам она не верила из принципа.

Тай считала иначе. Она развязала мешок, сунула туда руку по локоть, вынула горсть гороха и попробовала на зуб. Зуб проиграл.

— Сухой, — доложила она с уважением. — Как камень. Ставить варить сегодня, к весне сварится. Из этого суп на всю зиму. Это если Марга даст. Марга гороховый не любит, говорит, от него ученики в неистовство впадают. Ну, точнее, говорит она иначе, это я приличным языком перевела.

Ним стояла в дверях с пустой корзиной, на всякий случай, и ничего не считала. Она смотрела на мешки, как на чужие деньги: без зависти, с уважением.

— Перед сверкой раздают, — напомнила Ним, скорее себе. — Когда Совет приходит считать, всё по людям раздают: спрятанное найдут, а розданное лежит у людей и не считается. Я осенью так и делала.

— Это не сверка, — заметила Айра. — Своё добро считаем, для себя.

— Тогда не считать надо, а прятать.

— У меня не прячут, — отрезал Скарб. — У меня лежит.

И Ним замолчала. С тем, у кого лежит, не спорят.

Вторая кладовая была свечная, и вот тут Айра посчитала уже по-своему, как считала всё, что было её. Свечи лежали десятками, перевязанные, жёлтые и белые, и белых, к слову, было мало. Белые шли в фонарь у ворот, каждый вечер по одной, с лета. Она прикинула, сколько вечеров впереди, и вышло, что свечей хватит, если ставить, как ставила, по одной за вечер.

Он теперь в проёме. Куда я ему свечу поставлю, на голову? Ладно. Придумаю. Вечер сегодня, между прочим, тоже будет.

Верен спустился, когда они открывали третью. Он нёс лист. Карандаш торчал за ухом: туда он его вставлял только в самых серьёзных случаях, потому что не доверял карманам. Очки он снял на лестнице, протёр и надел раньше, чем его успели о чём-то спросить.

— Опись, — объявил он. — Раз считаем, надо записать. Что не записано, у меня не считается.

— Руками, Верен, — попросила Айра. — Запишешь, и они прочтут. Прочтут и посчитают заодно с нами. Бумагу они читают. Руки не прочтёшь.

Он это знал. Все знали: вежливые вчера прочли лист «Хода нет» сквозь прутья и успокоились, а камень с мечом им был не начальство: стоит и стоит, а доложить о нём нечего. Бумага была из их мира. Верен подумал, вынул карандаш из-за уха, посмотрел на него и вставил обратно.

— Тогда я запомню. У меня надёжнее.

И, глядя не на неё, а на мешки:

— Вас вчера чуть не увезли, адептка Сол. Я был в каталогах. Из окна каталогов видно ворота. Я видел и не вышел. Заношу.

— Куда?

— Сюда. — Он постучал себя по лбу, коротко, как ставят печать.