Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Искажённый не удивился вопросу. Скорее наоборот — будто ждал его.

— Так, как и везде, — ответил он после короткой паузы. — По-разному.

Я молчал, давая ему продолжить.

— Миров испытаний много, — сказал он. — Слишком много, чтобы пытаться свести их к одному шаблону. Каждый — отдельный сценарий. Иногда мягкий. Иногда жёсткий. Иногда вообще без прямого конфликта. Этот… — он окинул взглядом пустыню, — один из худших.

— Почему? — спросил я.

— Потому что здесь концентратор не лежит на поверхности, — ответил он. — И не выдаётся за «правильные» решения. Здесь он либо появляется сам, либо его приходится вырывать из системы.

— Поясни.

— Иногда концентратор рождается, — сказал он. — В узловых точках мира. После катастроф. После нарушения баланса. Это редкость, но бывает. Иногда он падает — буквально. Как побочный эффект прохождения других миров, смещений, разломов. Такие находят случайно. Обычно — слишком поздно.

— А иногда? — уточнил я.

— А иногда, — он чуть прищурился, — концентратор появляется после уничтожения владыки. Правда никто владык не убивал, потому — это лишь предположение.

— То есть, — сказал я, — нужно убить того, кто держит сектор.

— Если сценарий это допускает, — кивнул он. — Да. Но это не «обязательное условие». Просто один из вариантов. В других мирах владыки могут быть… иными. Или их может не быть вовсе.

Я усмехнулся краем рта.

— Значит, дело не в том, что система сломана.

— Нет, — ответил он сразу. — Система работает. Просто вам не повезло попасть в сценарий, где все простые выходы закрыты.

— Отличная формулировка, — сказал я. — «Не повезло».

— Мы тоже так сначала думали, — отозвался кто-то из его отряда. — Потом поняли, что «повезло» здесь вообще редкое явление.

Я обдумывал услышанное, не торопясь с выводами. Картина становилась цельнее.

Мир не был ловушкой без выхода. Он был задачей с множеством решений, большинство из которых заканчивались смертью. И лишь некоторые — трансформацией. Или победой, если повезёт и хватит зубов.

Я отметил это про себя сухо, почти машинально: мир не сломан. Он вариативен. Жёстко, безжалостно, но логично.

А значит, искать нужно не «справедливость» и не «правильный путь».

Нужно искать сценарий, который можно взломать.

И, судя по всему, этот сценарий предполагал, что выживут далеко не все.

— И всё-таки, — сказал я, не меняя позы и не повышая голос, — вы ведь могли бы попробовать меня убить.

Искажённый посмотрел на меня прямо, не прищуриваясь, не отводя взгляда. Несколько секунд он молчал, словно решая, стоит ли вообще отвечать. Потом всё же сказал:

— Нам за это не платят.

Я хмыкнул про себя. Ответ был настолько прямым, что даже вызывал уважение.

— То есть, — уточнил я, — если бы платили…

— Тогда разговор был бы другим, — спокойно ответил он. — Но и тогда — не факт. Цена должна быть очень высокой.

— Настолько я дорог? — спросил я, больше из любопытства.

— Настолько ты неопределённый, — отозвался он. — А неопределённость редко окупается.

Я кивнул. Логика была понятной. Здесь вообще многое решалось не силой, а расчётом.

Мы снова замолчали. Ветер протащил между нами снежную полосу, на секунду смазав силуэты. Когда она рассеялась, я заметил, что никто из его отряда так и не сменил стойку. Ни напряжения, ни расслабленности. Ровное ожидание.

— А вы… — я посмотрел на того же искажённого, — не жалеете?

Вопрос был задан без нажима. Не как попытка вскрыть слабое место. Скорее как интерес к чужому решению.

Он не ответил сразу.

На этот раз пауза была чуть длиннее. Кто-то из его группы отвёл взгляд. Кто-то, наоборот, посмотрел внимательнее, будто хотел понять, зачем мне это знать.

— Жалеют те, у кого был выбор, — сказал он наконец. — У нас его не было.

— Всегда есть выбор, — заметил я.

— Не всегда, — ответил он спокойно. — Иногда есть только варианты. И смерть — самый плохой из них.

Эти слова не звучали как оправдание. В них не было ни просьбы о понимании, ни желания убедить. Он просто обозначил границу.

— Смерть — не вариант, — повторил он, чуть тише. — Не здесь.

Я смотрел на него и видел, что он не врёт. Его правда не была выгодной. Она была просто его.

Мы постояли так ещё несколько секунд.

Ни одна сторона не верила другой. Я это чувствовал отчётливо. Они не считали меня потенциальным союзником. Я не видел в них надёжных партнёров. Мы слишком по-разному пришли к этому месту.

Но и прямой лжи не было.

Никто не тянул время. Никто не готовил удар исподтишка. Каждый держал свои границы и уважал чужие — ровно настолько, насколько это было выгодно.

Я уже собирался уходить. Сделал шаг в сторону, обозначая конец разговора. Здесь всё было сказано. Лишние слова только повышают шанс, что кто-то решит проверить тебя на прочность.

И именно в этот момент мир снова напомнил, что тишина в нём — вещь временная.

Я почувствовал движение раньше, чем увидел. Напряжение. Сдвиг энергий. Когда внимание, до этого рассеянное, вдруг собирается в одну точку, будто кто-то резко сжал пространство.

С разных сторон из метели начали выходить фигуры.

Быстро. Слишком быстро для случайной встречи.

Обычные огневики. Не искажённые — это ощущалось сразу. От них тянуло привычным, рваным жаром, нервным, нестабильным. Огонь у них был живой, но больной. Дёрганый. Как у тех, кто давно балансирует на грани срыва.

Их было больше.

Я отметил это автоматически: слева трое, справа ещё четверо, впереди — пятеро. Кто-то ещё двигался глубже в снегу, но я не стал тратить внимание на подсчёт. Достаточно было одного факта — это не переговоры.

Они сблизились, сжимая круг. Напряжённые, с оружием наготове, но пока без атаки. В глазах — злость, страх, азарт. Всё вперемешку. Такой взгляд бывает у тех, кто слишком долго жил в состоянии охоты.

Я бросил короткий взгляд на искажённых.

Они тоже напряглись, но иначе. Кто-то из них уже смещался в сторону, перекрывая сектор. Кто-то положил ладонь на оружие, но не вынимал его. И в этот момент я понял — это не их подкрепление.