"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Мы не братья.

Это вышло у обоих разом, слово в слово, на один голос, через весь двор. Захоти они доказать обратное, лучше бы у них не вышло. Брук при этом хрустнул мелом. Брек мела не имел и сорвался на строй: «Первый курс! Подтянуться!», хотя первый курс и так стоял по струнке.

— Я знаю. — Куратор кивнул один раз, и кивка хватило на обоих. — У Совета это записано. Одной строкой.

— Отдельно запишите.

— Отдельно.

Брук от ворот и Брек с плаца, в том же порядке.

— Совет пишет один раз. — Куратор улыбнулся обоим. — Не огорчайтесь. У вас это единственное, в чём вы сходитесь.

В рядах фыркнули, а Айре смешно не было. Он знал, у кого мел за ухом. Он приехал сюда второй раз за зиму и знал про капитана стражи то, чего не знала, поди, половина стражи. Что он знал про неё, она думать не стала: не то время, чтобы себя пугать, её и без того сейчас напугают.

Из той же кареты вышел второй.

Немолодой, сухой, без поклажи и без шубы, будто мороз его не касался. Он ни с кем не поздоровался: встал у колеса, склонил голову набок и стал слушать. Айра его знала. Архе, тот, что осенью считал им кровь и слышал через двор больше, чем она. Пока он слушает, у людей кончаются слова, это она тоже видела осенью. И увидела снова: тишина пошла от ворот по двору, как полоса по воде, и ряды за спиной смолкли один за другим, сами, без всякого приказа. Тай рядом открыла рот и закрыла. У Тай кончились слова, и такого с ней ещё не случалось.

Стихоплёт в проёме стоял просто статуей, как стоял при нём осенью, когда Совет приезжал считать кровь. Меч, воздетая когда-то рука, подбородок к небу, и ни скрипа.

Приехал слушать. Ну, пусть слушает. Мы сегодня, к слову, не говорим. Мы стоим.

— Ректора Дейна, — попросил куратор. Просить было больше не у кого, и он просил у ворот.

Отт вышел из-за стражи со списком на отлёте, и голос у него в этой тишине был обычный. Слова у Отта не кончались никогда: он их не выдумывал, он их читал.

— Ректора нет. Вы его сняли за ужином, куратор. Одиннадцать дней назад. При мне.

— Я помню. — Куратор не спорил. — Тогда я прочту воротам. Ворота у вас, я вижу, слушают.

Куратор перевёл взгляд на камень. Камень глядел поверх него на дорогу.

От котельной пришёл Ивар.

Своим шагом, без плаща, с руками за спиной. Снег под ним скрипел так, что слышал весь двор. Он дошёл до белой черты и переступил её, не глядя.

— Черта, лорд Дейн, — напомнил Брук. Слово у Брука было одно, и тишина его не отняла.

— Я вижу, капитан. — Ивар не остановился. — Я частное лицо. Частные лица ходят где хотят.

— За черту нельзя.

— Вот я за ней и стою.

Он встал у чёрной черты, вплотную к каменному стражу, лицом к куратору, и слова у него тоже не кончились. У него они были заготовлены заранее, это все знали, и заготовок, похоже, хватило бы на всю зиму.

— Лорд Дейн. — Куратор поклонился ему коротко, как равному. — Частное лицо. Хорошо. Я скажу вам как частному лицу, а вы передадите воротам. Слово созыва читают стоя. Я стою.

И прочёл: без бумаги, наизусть, голосом добрым и круглым, тем самым, каким за ужином хвалил суп.

— Академия Архонтия закрыта до окончания разбирательства. Ученики распущены по домам. Дома приехали за своими детьми сами: за родной кровью стражу не посылают. — Он повёл рукой на кареты, на меха, на дам в городских сапогах. — Кто останется в стенах после этого дня, тот в записях Совета более не значится. Ни за каким домом.

Он выждал и объяснил, потому что был вежлив:

— Это значит, что такого его дом больше не считает своим. Ни имени, ни наследства, ни места за столом Совета. Благородные семьи приехали сами, потому что своих терять не хотят. А у кого дома нет, за тем Совет приедет сам.

Проще говоря, уехать должен всякий, за кем есть дом, иначе останется без рода. Так за локоть берут крепче всякой стражи.

Ряды за спиной у Айры молчали, потому что не могли иначе, и она первый раз была этой тишине рада: без неё сейчас кто-нибудь непременно сказал бы глупость. Она сама, например.

— Кто препятствует роспуску, — куратор смотрел теперь на Ивара, и только на него, — тот изменник и будет судим.

— Отмечу, — ответил Ивар.

Слово было из тех, после которых людей увозят, а он взял его, как счёт от возчика: отметил и не поторговался. Поторговаться за него захотелось ей, и это было ново: до сих пор торговались только за неё саму. Больше он ничего не прибавил, а она ждала, и куратор это заметил, и, кажется, с удовольствием.

— И последнее. — Куратор снял перчатку, правую, и положил палец с кольцом на прут створки, будто проверял, холодно ли железо. — Совет закрывает академию не за стены и не за камень, который вы поставили в ворота. За одну адептку. В записях Совета её нет, а в ваших есть, и с этого всё началось. Адептку Сол Совет просит передать на уточнение статуса. Сегодня. Карета есть.

Уточнение статуса она знала с первого своего года. Так Совет пишет, когда человека увозят и назад не привозят. Ей стало холодно, и мороз тут был ни при чём. Она взвесила этот холод, как чужую монету: ага, вот и цена.

Куратор повернулся к рядам и нашёл её сразу: с краю второго ряда, там, куда её поставил Брек.

— Адептка Сол. Вот она.

И показал, не пальцем, ладонью, вежливо, будто гостям на вещь, которую поднесут поближе после ужина.

Все меха повернулись к ней. Она стояла и ждала, что ей сейчас станет страшно, и ждала, между прочим, зря: страшно было раньше, на слове «сегодня». Сейчас на неё просто смотрели, а смотрели на неё и раньше, и ничего.

Вот она. Гоните её, насмехайтесь над ней.

Это было первое. Второе она не думала, второе сделали ноги, через ряд, через белую черту Брука. Брук успел сказать «черта, адептка», а