"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Слово дня. Не больше. Одно слово, по правилам, которые он сам завёл. Ну да. Ну да, Айра. Ешь хлеб.

Хлеб она доела.

Первую карету подали до рассвета. Не подъехала, а именно подали, к самым прутьям, шагом, будто к крыльцу, и кучер слез и открыл дверцу, и из дверцы позвали.

— Едут! — крикнул от Корпуса первокурсник, тот самый, что с начала зимы орал «Едут!» всему, что двигалось, хоть телеге, хоть кошке. Сегодня он, надо же, угадал и, кажется, сам удивился.

Айра стояла у чёрной черты с ящиком смотрительницы на сгибе руки. Ящик был лёгкий и ни для чего не нужен, зато руки с ним были заняты. С занятыми руками стоять у ворот ей было всё же спокойнее. Тай стояла рядом, половник за поясом, и от неё шёл пар. От Айры не шёл: ей было холодно и снаружи, и внутри.

Ставку она проговорила себе ещё на лестнице, простыми словами, чтобы потом не путаться. Сегодня за адептами приедут их дома. Кто уедет, того дом оставит при себе. Кто останется, того дом вычеркнет: ни имени, ни наследства, ни стула в Совете. Так сказал куратор при всех, а куратор не врал никогда, и противнее этого в нём, к слову, ничего не было.

Отт вышел со списком раньше всех и встал у прутьев, будто у стола Архива. Из кареты называли имя, Отт находил его в списке и говорил: значится. Не «идите» и не «прощайте», а значится: другого слова на такой случай у него не водилось, а выдумывать он не умел и не собирался. Верен стоял у арки с карандашом, как вчера, и ничего не записывал: записывать было нечего, всё и так видели все.

Занятия шли, как шли: Виерна ничего не отменяла, и колокол в девять ударил, как всякое утро. Того, кого позвали, отпускали с урока, и он шёл через двор один, с узлом на плече. Из всех окон Корпуса ему смотрели в спину: Клинок, Тень и Архив, которого в окнах не было, но он там был. Хуже этого Айра ничего не видела с осени, а видела она с осени, как-никак, немало.

Ивар стоял у камня, без плаща, руки за спину, и говорил каждому, кто уезжал, одно и то же. Не по-ректорски: коротко, с именем, как говорят с крыльца тому, кто уходит по своей воле. «Вас здесь учили. Ворота открыты в обе стороны». Она слушала это и держала ящик обеими руками, чтобы руки были заняты. Своих слов для уезжающих у неё не было: они ехали домой, а слова «домой» у неё в запасе не водилось.

В обе стороны. Красиво. Я через них, между прочим, и в одну не смогла.

Первой уходила девица из третьего курса Клинка, рослая, с косой под шапкой. У кареты стоял отец, в тёмном, и ждал, не глядя на ворота, будто сдачу в лавке. Ивар сказал ей своё: «Адептка. Третий курс Клинка. Вас здесь учили. Ворота открыты в обе стороны». Стихоплёт повернул голову к девице, набрал воздуха и прочёл:

— Ты три зимы держала здесь клинок.

Ты била в цель, когда никто не мог.

Зовёт отец. Иди. Дойди в свой срок.

Кто здесь стоял, тот и в пути не одинок.

Четыре по чину, все на одну рифму, и все тёплые. Девица переступила черту, и отец взял её за локоть. Створки не шевельнулись: они и так стояли настежь, ворота держал камень.

Дальше кареты пошли, что называется, потоком. Одна подавала к прутьям, вторая ждала за ней, третья только выезжала из тумана. Первая тем временем разворачивалась и уходила, и на её месте вставала следующая. Кучера правили молча, лошади дышали, снег под колёсами скрипел так, что скрип этот к полудню Айра слышала уже не ушами, а зубами. Брук на белой черте вёл мелом всякий раз, как черту переступали, и к тому часу черта стала толщиной в палец. Марга из поварни не выходила: котёл сегодня к воротам не ходил, и Айра это оценила. Кормить тех, кто увозит, было бы, поди, слишком даже для Марги.

Куратор Дейрус стоял у своей кареты и глядел на всё это, как на обед: блюдо подают за блюдом, а он ждёт главного и повара не торопит.

Дама в лиловом, та, что вчера при Архе хотела крикнуть и не смогла, сегодня крикнула. Из третьей по счёту кареты, тонким голосом, на весь двор:

— Хольт!

— Здесь, — ответили из воздуха. Со двора, шагах в трёх от черты.

Дама повернулась на голос и никого не увидела. Она была не виновата: Хольт был с Архива, а Архив, ясное дело, с той ночи, когда расплетали кольцо, не видел никто.

— Хольт. Где ты?

— Здесь, мама.

— Где здесь?

— Здесь.

Она шагнула к самой черте и вытянула руку через неё, будто в потёмках по своему дому, и рука повисла в пустом воздухе. Хольт, надо думать, отступил: он был воспитанный.

— Он тут, госпожа! — Тай молчать больше не могла, это было выше её сил. — Вон там, где снег примятый. Он на нём стоит. Стойте, я покажу.

И пошла, с половником, и Хольт отступил ещё раз, уже дальше: что у Тай в руках, тем она и показывает, это знали все, кто стоял у ворот. Тай остановилась, прикусила губу, и Айра поняла, что тоже кусает.

Не смешно. Не смешно, слышишь? Это мать. Она его ищет. Руками.

И всё равно было смешно, и в этом была вся гадость.

Стихоплёт повернул голову. Не на голос, а точно туда, где стоял Хольт, и глядел туда долго и внимательно, как на человека, а не на пустое место. И не сказал ничего. Читать было незачем, поняла Айра: четыре строки полагаются тому, кто уезжает, а этот не уезжал. Камень это знал раньше матери.

— Я остаюсь, мама, — объяснил воздух. Вежливо, почти виновато. — Мне ещё это с себя снять надо. И Архив назад расплести: мы тянули, нам и распутывать.

Дама посмотрела на камень, будто камень мог с этим что-то сделать. Камень глядел на её сына и молчал.

— Мы все остаёмся, госпожа. — Это был старший голос, тоже ниоткуда, от Корпуса: Аскель. — Работы у нас на всю