"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Адепт Кессельроде. Второй курс Клинка. Вы здесь учитесь.

Не «учили», а «учитесь». Кессельроде не остановился, только плечо у него дрогнуло, и Айра решила считать, что услышал. Мимо неё он прошёл так же, не сбавив шага, и сказал, не поворачивая головы, как говорят тому, кого давно раскусили:

— Надеюсь, ты всё ещё что-то замышляешь, Сол.

Ответа он не ждал, и она не ответила: с ящиком в руках замышлять было неудобно, но она старалась.

Вот тут лорд Кессельроде и закричал.

Лорда в ярости Айра видела первый раз в жизни и, если честно, ждала большего. Он кричал имя сына, полное, с домом, так, что лошади в соседней карете прижали уши. Он ударил перчаткой по пруту. Он велел кучеру подать к самым воротам, будто карета могла въехать во двор сквозь камень с мечом. Камень стоял. Сын шёл. Ни тот, ни другой не обернулись.

— Пишите, куратор! — Это он через две кареты, будто через стол, и на втором слове голос у него сорвался. — Пишите!

Дейрус подошёл не спеша, на ходу снимая перчатку, правую. Ладана на морозе от него не было, и не было улыбки: то, что он сейчас делал, делали без улыбки даже в Совете.

— Совет пишет один раз, лорд Кессельроде. — Он прижал палец с кольцом к пруту и прочёл наизусть, в спину уходящему, слово в слово, как вчера при всех: — Кессельроде, второй курс Клинка. В записях Совета более не значится. Ни за каким домом.

Все услышали, и никто не сказал ничего. Тай прижала половник к боку, чтобы не ударить: было за что, только не обо что.

— У меня значится, — сообщил Отт от прутьев, не поднимая глаз от списка. — Другого списка мне не присылали.

Дверь Корпуса закрылась. Лорд Кессельроде постоял ещё, глядя на закрытую дверь, потом сел в карету, не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу, и карета ушла. Третья от ворот, та самая, у которой он вчера стоял и не поворачивал головы. Стихоплёт ему не читал: он не входил, значит, и не выходил.

Ты знал. Он у отца про меня спросил. Не про Совет, не про дом: про меня. Ну, Марга, держи: этот теперь твой, по листу и насовсем, а у дома Кессельроде одним сыном меньше. И да. Замышляю. Всегда.

Кот сидел на плече у камня, с той же стороны, где голуби, между ними. Голуби на него не глядели: их это не касалось. Айра тоже не стала глядеть: при чужих на Кота не смотрят, а чужие на дороге ещё стояли.

Сани въехали в поток карет в самый полдень, между двумя гербами, не спрашивая.

Сани были наёмные, городские, лошадь одна, и та, судя по морде, не в восторге. У черты она встала сама и поглядела на камень с мечом с уважением, как все лошади до неё. Из саней вышла женщина. Невысокая, в тёмной шубе, без муфты, в перчатках. Из-под платка у неё торчали рога, короткие, как у Тай, только темнее. Глаза она не прятала, и зрачки в них стояли вертикально, как у кошки, которая пришла в чужой дом и уже решила, где ляжет.

Снег под её сапогами зашипел.

Тай увидела её раньше, чем Айра успела что-то понять. Она не крикнула. Она выдернула половник из-за пояса, сунула его Айре в свободную руку и побежала. Через двор, через белую черту, и Брук ей ничего не сказал.

Первым к саням подошёл не Ивар и не Отт. Первым подошёл куратор Дейрус.

Он снял шапку и поклонился так, как здесь никому ещё не кланялся: ниже, чем равной, и дольше, чем гостье.

— Госпожа Руввен. Вы настойчивы по-прежнему.

Руввен. Полностью, как в Реестр не влезло: половину этого имени отняли вместе с домом, когда мать покупала дочери Знак, Тай рассказывала ей это ещё в первую осень, у прачечной, между мокрым бельём. Куратор выговорил его целиком, легко, будто возвращал вещь, которую сам же и взял.

— Куратор.

И она сказала ему слово. Одно, негромко, по-демонски, с рычанием посередине. То самое, которое Тай на ужине с Советом принесла ему в кулаке, а куратор тогда ответил, что от её матери слышал его дважды. Айра его опять не поняла, и не надо было: у Тай у прутьев сделалось такое лицо, что перевода не требовалось.

Лицо у куратора не переменилось.

— Трижды. — Это он ей, без улыбки. — Запомню.

— Запоминайте. — Шайза Руввен прошла мимо него к прутьям, будто мимо столба. — Вам за это платят.

Тай стояла у самой створки, пар от неё шёл столбом, и снег под ней давно ушёл до чёрного камня.

— Мама. — Голос у Тай был не тот, каким она командовала на плацу: тише. — Тут холодно. Я стою двоих.

— Как топят?

— Плохо.

— Я так и знала. — Шайза Руввен сняла перчатки, обе, не спеша, и сунула в карман. — Тем более.

Снег под ней зашипел громче и ушёл кругом, до самого камня. Круг сошёлся с кругом Тай, и на дороге перед воротами стало одно чёрное пятно на двоих.

Она входила впервые, а входящему впервые камень читает приветствие, иначе не пустит. Стихоплёт повернул к ней голову со скрипом, поглядел и набрал воздуха на две строки: чужому больше не полагалось.

— Ты входишь в снег, и снег из-под тебя ушёл.

Входи. Ты тут при печи. Это хорошо.

Шайза Руввен поглядела на камень снизу вверх, будто на печь, которую ещё не решила, брать или нет.

— Складно, — оценила она. И вошла.

Тай сгребла её сразу, обеими руками, поверх шубы, и Айра отвернулась: чужие объятия не для глаз. Повернулась она к дороге и увидела, что куратор на них не смотрит. Он смотрел на пустые сани, и лицо у него на секунду стало другое, усталое, взрослое, будто он вспомнил то, чего вспоминать не хотел. Потом он надел шапку.

— Совет звал родителей, госпожа Руввен, — заметил он ей в спину, вежливо, будто напоминал о долге. — Чтобы увозили.

— Совет звал. Я пришла. — Она не обернулась. — Жаль, что ваших родителей не позвали, господин куратор. Я бы поглядела, как вас увозят.

Тай за спиной у матери просияла так, что снег вокруг неё ушёл ещё на шаг.