"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Отт заглянул в список. Хольт в списке значился, и с этим он ничего поделать не мог: значится, и всё тут.

Дама в лиловом уехала одна и всю дорогу до тумана держала окошко открытым, будто сын мог ещё передумать.

За Юстом приехал отец, длинный, как сам Юст, только сложенный ещё хуже. Юст вышел к прутьям, прижав тетрадку к груди, и открыл её на нужной странице.

— Выдано: Юст, второй курс Тени, — прочёл он. — Принято: распишитесь.

— Где?

— Тут. Против «принято».

— Я в тетрадки не расписываюсь. — Отец сказал это без злости, как своё правило. — Я лорд.

— Тогда не принято. — Юст закрыл тетрадку с настоящим сожалением: по правилам у него не сходилось, а не по правилам он не умел. — Без росписи я не выдан.

Он ушёл к Корпусу, к занятиям, и Айра на минуту перестала держать ящик так крепко. Отец постоял, поглядел сыну в спину, на тетрадку, и тетрадка, кажется, показалась ему серьёзнее, чем он думал. Он уехал молча.

За Торпом приехали на телеге. С мешками, и в мешках была мука: Торп был с мельницы, а у мельницы, известное дело, мука с собой даже на похороны. Отец у него был с мучной пылью на шапке и, судя по лицу, ехал всю ночь и ещё не решил, сердиться ему или радоваться.

— Мать велела: раз всё равно едем, отвезти муку, — объяснил он Отту, потому что Отт стоял ближе всех. — И тебя забрать.

— Муку к поварне, — распорядился Торп. — Марга примет.

— А тебя?

— Мельница без рук не стоит, — согласился Торп. — Тут тоже без рук не стоит. Я посчитал: тут рук меньше.

И повёл телегу к поварне, к задней двери, и отец пошёл за телегой, потому что муку кто-то должен был снимать. Обратно он ехал пустой, а Торп остался стоять на крыльце поварни в муке по локоть. Отцу на выезде камень отмерил полстрофы, как возчику, коротко и с уважением: телега была с мукой, а телеги с мукой он ценил.

— Ты муку привёз, а сына не увёз.

Езжай пустой. Тут хлеб нужней, чем воз.

Кейра к воротам не выходила: за ней попросту не звали. Айра нашла её у столба, где висело расписание, и Кейра смотрела на дорогу, будто на след, который велели прочесть, а его давно затоптали.

— За вторым Ир не приедут, — сказала она, не поворачивая головы. — Брата отсюда увезли прошлой зимой, мёртвого. Мать после Дайна на эту дорогу не ездит.

— Ты ждала?

— Нет. Я смотрела, как ждут другие. — Кейра помолчала. — Это моё занятие, Сол. Виерна бы засчитала.

Тёмно-зелёная карета дома Кер подала к прутьям, когда колокол давно отбил девять, и вышла из неё не мать. Вышел управляющий, зелёный до подбородка, с мерной тростью, и трость Айра узнала: ею прошлой весной мерили свадьбу. Адалис вышла к воротам сама, раньше, чем позвали, в столичной шубке, руки в муфте, и рук из муфты не вынула.

— Госпожа Адалис. Дом Кер прислал карету.

— Я вижу. — Она поглядела на карету, будто на счёт, в котором всё верно, а платить всё равно не хочется. — Матушка прислала карету. Себя она не прислала. Передайте ей: я не ученица, распускать меня не по чину. Я остаюсь при академии, как летом. Она поймёт. Она обыкновенно понимает.

И ушла к Корпусу, не оглянувшись, той походкой, которой осенью учила Айру: будто ей здесь должны, а она пока не требует.

Ольдер уехал с четвёртой каретой, чужой, не спросив, чья, и, кажется, не заметив. Ну или с пятой: к тому часу Айра сбилась. Он подошёл к прутьям, снял с пояса связку ключей, обшитую кожей, чтоб не звенела, и подал Отту обеими руками, будто что-то тяжёлое.

— Ключи. — Отт принял их за кольцо, двумя пальцами, как чужое, и подумал, куда их записать. — Значатся.

— Всё спокойно, — шепнул магистр Ольдер прутьям, по привычке, одними губами. И полез в карету, где кто-то подвинулся: Совету он был свой, а своих подвигают.

Стихоплёт дождался, пока дверца закроется наполовину, и прочёл ему вслед, и в этих четырёх не было ни одной тёплой:

— Ты двадцать лет писал в столицу: всё покой.

Покой приехал сам, с гербами и с гурьбой.

Ключи ты сдал. Ступай. Ворота за спиной.

Тебя никто не гнал. Ты сам ушёл с толпой.

Дверца закрылась, и карета ушла в туман. Айра проводила её глазами, и сочувствия хватило шагов на десять, не больше: чужая беда. Двадцать лет он писал в столицу, что всё спокойно, лишь бы Совет не приезжал, а Совет взял и приехал. Оберег не сработал, и магистр уехал искать другой.

Медвежья шуба вышла из своей кареты позже всех, когда поток поредел.

Лорд Кессельроде был высокий, седой, с лицом сына, только дольше ношенным, и глядел так же, как сын: ни на что. Он подошёл к прутьям и не позвал, а сказал негромко, голосом, каким велят подать к столу:

— Сын дома Кессельроде садится в карету.

Кессельроде вышел из Корпуса один. Свиты при нём не было: все четверо уехали с утра, в двух каретах, и он этого, похоже, до сих пор не заметил. Он шёл через двор, как ходил всегда, будто двор ему должен, и остановился у чёрной черты, рядом с камнем, там, где вчера стояла она.

Он посмотрел на отца. Потом на неё, прямо, чего за полтора года почти не делал: она была для него не тем местом, куда смотрят. Потом опять на отца.

— Ты знал?

Про что, он не сказал. Айра и так поняла: перед тем как спросить, он посмотрел на неё. Знал ли отец, за кем приедет Совет. Знал ли, кто она такая, ещё тогда, когда его сын стоял с ней в паре на Первом пороге и весь первый год ел за соседним столом. И если знал, почему сыну не сказал.

Лорд Кессельроде не ответил. Он смотрел на сына и молчал, и молчание это было ответом, и оба это знали.

Кессельроде тоже больше ничего не сказал. Повернулся и пошёл обратно к Корпусу, тем же шагом, каким пришёл, будто двор ему по-прежнему должен, и ни разу не оглянулся. У камня он прошёл мимо Ивара, и Ивар сказал ему