"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

она не ответила: слов у неё не было, зато были ноги. Три шага от белой черты до чёрной она прошла походкой, с какой ходила в город, только в город ходила спокойнее. Встала рядом с Иваром, по другую сторону камня, где не было меча, лицом к куратору.

От камня тянуло холодом, как от колодца. От куратора не долетало ничего: ладан, его всегдашний, на таком морозе не живёт. От Ивара пахло смолой и поленницей, и это было единственное тёплое на весь двор. Плаща он опять не надел.

Прятаться было негде и не за кем, а раз так, то стоять надо там, где показали. Улица учит: если тебя всё равно увидели, стой прямо, тогда решат, что ты тут по делу. Дело у неё было. Дело стояло рядом и держало руки за спиной.

Ивар не повернул головы. Он проговорил, глядя на куратора, не громче, чем соседу по лавке:

— Спасибо.

Одно слово, и она не сразу поняла, что это оно и есть: его слово на сегодня, из того длинного разговора, который он вёл с ней по слову в день. Первым словом было «окно», ещё у поленницы. Дальше он выдавал по одному в день, и все были про её дорогу по стене: «карниз», «водосток». Она каждый вечер гадала, что будет завтра, и ни разу не угадала. Сегодняшнее вышло другое. Спасибо он ей говорил до сих пор один раз, за то, что осталась. Это было второе: за то, что вышла.

Что это слово с ней сделало, она назвала себе сразу, потому что времени на другие слова не было: ей нравилось тут стоять. При Совете, при одиннадцати каретах, при камне с мечом ей нравилось стоять рядом с ним, и уши у неё загорелись на всём этом морозе, и хорошо, что в шапке.

— Спасибо, — повторил от колеса Архе. Не громко, но через двадцать шагов его было слышно так, будто он стоял у неё за плечом. — Он сказал: спасибо. Да, разумеется.

Куратор кивнул, не оборачиваясь.

— Хорошо. Запомню.

Верен стоял у самой арки, как обещал ещё в кладовых, когда считали горох, с листом и карандашом, и карандаш у него работал: карандашу слова не нужны. Он написал одно слово и повернул лист к ней: «Спасибо». Два человека записали одно и то же слово. Один в Совет, другой карандашом. Карандаш ей нравился больше.

Записали. Улика на двоих, и одна половина моя.

Своё слово она придержала: у колеса стоял человек, который повторяет вслух всё, что слышит.

И тут наверху ударил колокол.

Девять. Он бил девять каждое утро с основания, и никто ему не объяснил, что сегодня можно не бить.

— По курсам, — скомандовал от плаца Брек. Тишина ему была не помеха: команду он не говорил, он её отдавал. — На занятия. Шагом.

И ряды пошли. Красные, синие, скрип невидимых, первый курс, второй, третий, четвёртый, мимо ворот, мимо карет, мимо отцов и матерей в мехах, к Корпусу, потому что колокол ударил девять, а в девять занятия. Кессельроде прошёл мимо ворот, не повернув головы, и снаружи, у третьей от ворот кареты, кто-то в медвежьей шубе тоже не повернул головы. Слишком одинаково для чужих людей. Тот, что в лисьей шубе, поглядел строю вслед и опять не нашёл, куда деть руки. Дама в лиловом хотела крикнуть, и у неё не вышло ни звука.

Куратор смотрел на это с интересом. Слово созыва прочли, а академия пошла на занятия. Айре это, признаться, понравилось больше всего за утро. Не «нет», а просто девять.

Из строя вышла одна, и это была Тай. Брек бросил ей «Ру», и она не остановилась, Брек повторил «в строй», и она дошла до белой черты, переступила её, как переступают лужу, и встала у створки, у самых прутьев. Ответить ей было нечем: слов не было, она пробовала, Айра видела, как она пробовала. Тогда Тай вынула из-за пояса половник и ударила им по пруту, один раз, железо о железо, на весь двор и на всю дорогу, и лошади в первой паре прижали уши.

— Адептка Ру, — узнал куратор.

Тай ударила второй раз.

Айра знала, что это было. Первое было «не дам», второе «не прощаю», и Тай обошлась без единого слова, потому что слов ей сегодня не выдали.

— Я обещал вам весну, адептка, — вспомнил куратор, уже ей, мимо камня. — Весна в этом году ранняя.

Весну он обещал ей в окошке кареты, в то утро, когда увозил Тиллу. Ранняя, значит, ну да: назвать одну дату и приехать в другую. Она и сама так работала: приходить, когда тебя ещё не ждут.

— Кареты подождут, лорд Дейн. Дома ждать умеют, вы знаете это лучше меня. До вечера. К вечеру, я думаю, вы посчитаете, во что вам обходится одна адептка.

— Я посчитал, — ответил Ивар. — Вчера.

Куратор улыбнулся ему одному и пошёл к карете. Архе поднял голову, дослушал, кивнул чему-то своему и сел в карету первым. Дверца за ним закрылась.

И слова вернулись.

Вернулись они разом, будто слух после снежной ямы: сперва звон, потом всё остальное. Лошади фыркнули, кто-то из кучеров закашлял, дама в лиловом договорила то, чего не договорила, и первым делом у неё вышло «безобразие». А Тай выложила всё.

— У меня кончились слова! — Это она половником, на Айру, на ворота и на всю колонну. — У меня! Я стояла, как он, — половник в камень, — и молчала! Я для этого, который слушает, слово приготовила! Своё, не мамино: мамино, которое мать для куратора припасла, я ему ещё за ужином сказала. В кулаке держала! А он его выслушал раньше, чем я рот открыла. Как? Я стучала. Ты видела? Все видели.

— Видела.

— Я не молчала. Это надо записать. Я ждала, когда вернутся. Это другое.

— Другое, — согласилась Айра.

— И записать, что он мне не понравился. Не этот, с кольцом, этого я с первого года не люблю, а тот. Который слушает. Он на меня даже не посмотрел.

— Он вообще ни на кого не смотрит.

— Вот. Стоит и слушает. Я бы на его месте хоть посмотрела.

Из ничего, от столба, спросили тонко и по делу, будто про цену на хлеб:

— А если распускают по домам, а дома нет? Куда тогда распускают?

— Никуда, адептка,