"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

своих старых окопов, мимо каменного квартала, где стояли насмерть, мимо голого поля, на котором жгли немецкие танки. Каждый бугор тут был полит нашей кровью — и у каждого бугра был голос.

У кривой сосны на повороте догнал Журавлёв — усмешка в усы, глаз у прицела: «Не суетись, командир. Пуля суеты не любит». Несу твою винтовку, Тимох. Не суечусь. Равиль вот суетился зачем-то, ты ему там расскажи, что не надо так.

За второй линией окопов — Аман, рука на моем рукаве: «Стой, командир. Смотри». Смотрю, Аман. Теперь всегда смотрю первым.

У высотки — Дзагоев: «Мужик прожил жизнь не зря, если родную землю отстоял». Отстояли, майор. Твою — отстояли, а теперь и нашу общую освобождать идем.

Из-за балки — Хасанов, не отрываясь от оптики: «Я его сделаю, командир». Прости, Равиль — не стану рассказывать, что ты ошибся чуть ли не единственный раз за войну, и сразу — навсегда.

С бруствера — дед Пантелей, карабин поперек колен: «Земля, сынок. Она и царя пережила, и этих переживет». Переживает уже, дед. Прямо сейчас.

С крепостной стены — Гнатюк, со стягом в руках: «Пусть с полка видят!» Видели, Тарас. До сих пор видят.

И совсем тихо, из мелкого окопчика — Сенька-салажонок: «Товарищ капитан, а страшно потом не будет?». Будет, Сенька. Я тебе тогда соврал, а теперь не совру: будет. Но мы дойдем.

Голоса догоняли и отставали, как провожающие на перроне. Я их не гнал и не держал. Мертвых нельзя тащить с собой в наступление — но помахать им напоследок можно.

А вот Гацоев оглядывался долго.

Мы уходили с гор, которые он защищал всю осень и зиму, и в которых остался лежать его майор. Для нас Кавказ был еще одним этапом этой долгой и трудной войны. Для него — домом.

— Отстояли, Тембол, — поравнялся я с ним. — Не пустили немца дальше. Твои горы за тобой остались.

— Остались, — он еще раз оглянулся на синеющие вдали вершины. — И Ахсар в них остался. И другие наши. Хорошая земля, командир. Она их примет — они за нее легли. — Он помолчал и решительно отвернулся от гор. — Ну все. Насмотрелся. Пошли немца бить дальше. За горы я теперь спокоен. Их уже не отдадим.

Больше он назад не смотрел.

Дорога на запад была забита войсками. Куда ни глянь — колонны, машины, орудия, все катилось в одну сторону, на закат, широкой рекой. Я помнил, как осенью меня оглушил масштаб армейской движухи после тесных горных троп. Теперь масштаб был другой: не стянутый в кулак для обороны, а разлившийся вширь, наступающий. Под такой мощью немцу было не устоять — это чувствовалось кожей.

На развилке два потока сцепились — наша пехота и артиллерийские тягачи — и порядок наводила регулировщица с флажками: девчонка лет двадцати построила всех, включая какого-то полковника в эмке, и полковник подчинился как миленький. Рота проводила ее взглядами с уважением.

— Вот это командир, — оценил Лунарь. — Нам бы в роту.

Я понял и не обиделся.

Потом нас обгоняла танковая колонна — тридцатьчетверки шли, лязгая, обдавая жаром и соляркой, и с брони весело орали:

— Пехота! Подвезти?

— Куда вам, — махнул рукавицей Лунарь. — Нам до Вены. У вас гусениц не хватит.

— Чего-о⁈ — не расслышали с брони, но колонна уже прогремела мимо, а рота ржала еще с полверсты.

Колька шел и улыбался во весь рот: раньше Вена была чем-то почти недостижимым, но теперь превратилась в конкретную точку, к которой мы идем.

На обочинах чернели следы чужого разгрома: подбитая техника, брошенные пушки, тягачи, присыпанные снегом тела в чужих шинелях, которые никто не спешил убирать. Мужики оживленно тыкали пальцами: «гляди, как драпал, гляди, сколько побросал».

К полудню вошли в первое освобожденное село.

Немец держал его до последнего, потом бросил, и теперь по улицам, еще вчера чужим, шли мы. И навстречу из хат, из погребов, из щелей полезли люди — те, кто пережил и дождался.

Раньше мы уходили, оставляя людей немцу, и смотреть им в глаза было стыдно. Теперь мы шли обратно. Старики стягивали шапки и кланялись. Бабы плакали в голос, хватали за рукава, совали кто что — краюху, кринку молока — или просто цеплялись и не отпускали, будто боялись, что снова уйдем. Ребятишки, чумазые и худые, бежали за колонной с горящими глазами.

Одна старуха, вся в черном, подошла ко мне — признала командира — взяла мою руку в сухие ладони и поцеловала, прежде чем я успел отдернуть.

— Не надо, мать, — я смутился и отнял руку. — Не надо этого. Мы солдаты, наше дело такое.

— Дождались, сынок, — только и повторяла она, глядя снизу вверх мокрыми глазами. — Полтора года ждали. Дождались вас, родненьких.

Я не знал, что ответить. Стоял и комкал шапку, как салага перед генералом. Все умные слова, которые я знал про цену войны, стоили меньше одного этого «дождались».

Старик с палкой долго тряс мне руку и рассказывал, как немец лютовал перед уходом: забирал последнее, жег, кое-кого постреляли за связь с партизанами. Рассказывал буднично, как о погоде, и от будничности было хуже, чем от слез. Рота слушала, мрачнея, и я видел, как у мужиков сжимаются кулаки. Полено в костер. Этот костер теперь горел у каждого, и гнал он вперед не хуже приказа.

А ребятишки не отставали до самой околицы. Канючили не жратву — звездочки, пуговицы, гильзы, все то солдатское богатство, которое для пацана чудо. Мужики отдавали, у кого что было, и лица у них делались мягкие, домашние — у каждого второго дома такие же. Один боец снял с шеи трофейный компас и отдал мальчишке, и тот унесся, сияя, будто ему полмира подарили. Я смотрел ему вслед и думал про своих детдомовцев со скатертью. Теперь у них появился шанс дождаться — не меня даже, а вообще: конца, мира, жизни. Уже кое-что.

Заночевали в том селе, наутро двинулись дальше.

Рота на марше была уже не та, что пришла на Кавказ осенью. Из стариков — горстка: Калюжный, Колька, Федька, Лев, Гурьев, Гацоев, Цораев. Вокруг — новая рота: пополнения, вчерашние салаги, Лунарь. Старую почти всю перемолол этот поход. Но конвейер работал, я видел его на каждом привале: Гурьев показывает молодому, куда прятать гранаты, чтоб зимой не смерзлись; Колька гоняет своих за небрежную портянку так, что стекла звенят;