"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

собственные пометки. — Не ввязываешься. Находишь, обозначаешь, докладываешь. Ввяжешься — я тебя не прикрою, у меня артиллерия в двенадцати километрах позади и лошади дохнут.

— Понял, товарищ подполковник.

— Ни хрена ты не понял, — он отложил карандаш и потёр веки большим и указательным. — Ты у меня в прошлый раз тоже понял, а потом писал объяснительную на две страницы. Сидорин. Не ввязывайся!

— Не буду.

Одинцов скептически посмотрел на меня и махнул на выход. У самой двери догнал:

— И бумагу по взводам мне сегодня. Не завтра.

Бумага по взводам лежала у меня в планшете третью неделю и была страшнее любого немца.

Рота у меня отдельная, разведывательная, штат ей положен как отдельной, а людей в ней после Кавказа осталось на две трети от положенного. Всю зиму мы воевали толпой: я говорил «Гацоев, бери своих», и все понимали, кто это — свои, потому что Гацоев ходил с одними и теми же людьми с ноября. Так удобно, пока рота маленькая и все на виду. Как только пришло пополнение — сорок один человек за две недели — удобство кончилось.

Взводов по штату четыре.

Первый я отдал Гацоеву месяц назад, и это единственное, что не вызывало вопросов ни у кого, включая самого Гацоева. Второй — Гурьеву. Гурьев принял его так, будто ему вручили не взвод, а хрустальную вазу: ходил вокруг, боялся дышать и в первую неделю трижды приходил уточнять, имеет ли он право сам решать, кого ставить в головной дозор.

Третий взвод был Колькин.

Это до сих пор звучало дико. Год назад я вытаскивал этого пацана за шиворот из подвала в Одессе, полгода назад он таскал за мной катушку, а осенью получил сержанта, и я сам себе тогда сказал: ну, сержант и сержант, мало ли сержантов. А потом пришло пополнение, и оказалось, что среди сорока одного человека нет ни одного, кто воюет дольше Кольки. Двадцать лет, полтора года войны, Одесса, Севастополь, горы. По здешним меркам — старик.

Четвёртый взвод командира не имел.

— Товарищ капитан, — подкатил ко мне Лунарь на первом же привале, когда бумага ещё только начинала меня грызть. — А правда, что четвёртый бесхозный?

— Правда.

— А чего бы мне его не дать?

Я посмотрел на него. Лунарь смотрел в ответ честными глазами человека, который воровал всю жизнь.

— Ты в роте с ноября.

— Так и взвод не с сорок первого стоит.

— Ты рядовой.

— Так это ж поправимо, — обрадовался он. — Вы напишете, мне дадут. Я ж не полковника прошу.

— Ты вор.

— Бывший, — обиделся Лунарь. — И, между прочим, полезный. Кто вам в Гизели дверь открыл?

Дверь в Гизели он мне действительно открыл, и не только дверь.

— Иди, — велел я. — Подумаю.

Думал я две недели, и придумал ровно то, что придумывает всякий начальник, которому не хочется решать: временно исполняющий обязанности. Пусть поводит взвод, а рота посмотрит.

В станицу с названием, которое я забыл, мы вошли около одиннадцати. Немец стоял в ней месяцев пять, а уходил позавчера, впопыхах, поэтому сжечь успел только половину.

Такое, как ни странно, выглядит страшнее. Когда сожжено всё, глаз привыкает и перестаёт различать. Когда через одну, у каждой чёрной коробки есть живой сосед с занавесками, и глаз цепляется за каждую.

Посреди станицы стояла церковь без купола.

— Гля, — Федька встал посреди дороги. — Колокольня-то целая.

Колокольня действительно была целая, а купол снесло, и в дыре виднелось небо, серое и низкое. Немец держал в церкви склад, а перед уходом склад подорвал: изнутри несло горелым зерном и ещё чем-то химическим, а вся паперть была засыпана битым кирпичом пополам с обгорелой соломой.

Лев подошёл к стене и потрогал кладку — не постучал, а именно потрогал, ладонью, как трогают лошадь.

— Хорошо клали. Известь с яйцом, наверное. Видишь, шов не сыплется? Внутри рвануло, а стену только выпучило.

— И чего?

— И ничего. Так больше не кладут. Чтоб на века.

— А ты почём знаешь?

— Я же инженер, — Лев вытер ладонь о полу шинели. — Не по церквям, но кладка — она кладка.

Я задрал голову и посчитал ярусы. Три. Метров двадцать пять, если не больше, и лестница внутри, судя по проёмам, целая.

— Колька. Лезь наверх.

— Куда?

— На колокольню. С неё видно до самого бугра.

Колька полез, гремя сапогами по железу, и через две минуты свесился сверху так, что у меня свело живот.

— Не видать ничего! Туман по низу!

— А по дороге?

— По дороге пусто! Следы только!

— Какие следы?

— Гусеничные, товарищ капитан! Широкие!

Широкие гусеничные — это уже кое-что. Немецкая пехота с самоходкой отходит медленнее, чем немецкая пехота без самоходки, и это единственная хорошая новость с утра.

— Слазь.

Хасанов тронул меня за локоть. Я не почувствовал — Равиль же мертв, и я вижу его только своим воображением — но посмотрел туда же, на запад.

Дым. Тонкий, прямой, километрах в четырех.

— Уходим. Колька, шевелись.

Дым шел из обыкновенной трубой обыкновенной хаты в хуторе на пять дворов. Хутор стоял на этом берегу речки, а мост через речку немец взорвал. Взорвал грамотно — подрубил среднюю опору и уронил пролёт в воду под углом, так что получилась не переправа, а очень неудобная горка, скользкая, с торчащей арматурой. Речка была шириной метров тридцать и на вид неглубокая, но в феврале это не имело значения.

Мы залегли в двухстах метрах, в сухом бурьяне, и я полез за биноклем.

Тот берег был выше нашего. Это первое, что я записал в голове, и это же было хуже всего.

— Пулемёт, — выдохнул Калюжный через минуту.

— Вижу.

— Ещё один, Васько. Правее, под тем сараем. Ствол блестит.

Я довернул бинокль. Ствол вправду блестел.

Два пулемёта на господствующем берегу, у моста, который не проходится. Классика. Я бы сам так поставил, если бы мне велели задержать чужой полк на два часа и разрешили потерять взвод.

— Батраз. Ты далеко?

— Тут я, — Цораев подполз слева, и от него привычно несло сгоревшим порохом, хотя он сегодня ещё не стрелял.

— Мины считал?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать. На два пулемёта и то, чего мы не видим.

— Двенадцатая есть, — Он поскрёб щетину. — Но она кривая, товарищ