"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Гацоев на пальцах учит читать местность. Старики передавали то, что оплачено кровью, молодые впитывали — и через месяц-другой их будет не отличить от бывалых. Рота жила.

Изменился и я. Тот, кто пришел на Кавказ осенью, еще удивлялся и учился. Тот я, что шел на запад, стал спокойнее на одну отрезанную вражескую голову. Хорошо это или плохо, я не знал, и разбираться было некогда. В стопку. Знал одно: такой я доведу своих до победы вернее, чем прежний, а значит, так тому и быть.

Мужики на марше оживали. Колька шагал и мурлыкал под нос что-то свое, музыкальное. На привале я спросил, что он все гоняет.

— Повторяю, — смутился он. — Что до войны играл. Боюсь забыть, командир. Руки-то помнят, а в голове стирается помаленьку. Вот и гоняю про себя. Чтоб было с чем в консерваторию прийти.

Я кивнул и ничего не ответил. У Кольки была музыка, у Калюжного — Маруся, у Гурьева — тайга. Каждый нес свое, и свое несло каждого.

— Слышь, командир, — окликнул на марше Калюжный. — А до Берлина-то дойдем, как думаешь? Раз погнали.

— А хер его знает, Петро, — ответил я. — Фронт большой, а Берлина на всех не хватит. А так, — пожал плечами. — Года два еще, если стратегический потенциал врага оценивать.

— Через два… — он присвистнул. — Долго. Ну ничего. Маруся подождет, она у меня терпеливая.

— Подождет. Ей же на крылечке сидеть, не в окопе.

— Во-во, — серьезно согласился Калюжный, не поняв шутки.

Бывают люди, для которых родное крыльцо почти свято.

Лунарь, приноровившись к моему шагу, вполголоса рассуждал о своем: если и правда завязывать, надо после войны как-то легализоваться. Справка, то-се, анкета. А с его биографией на нормальную работу не возьмут.

— Возьмут, — пообещал я. — Я словечко замолвлю. Герой Советского Союза ходатайствует за проверенного бойца — это, брат, документ посильнее твоей анкеты.

Он глянул искоса, недоверчиво. Потом кивнул:

— Спасибо, командир.

И отвернулся. Не привык, чтоб за него вот так, по-людски. Ничего. Привыкнет.

На привале Федька раздобыл кипятку и заварил чай — настоящий, трофейный, не морковный. Сидели у дороги, грелись, передавали кружки по кругу. Лев чинил кому-то из молодых порванный ремень — руки у сапера золотые, что мину снять, что ремень залатать. Гурьев, разморенный, травил байку про тайгу, и молодые слушали, как сказку. Мимо шла и шла на запад могучая армейская река, а от кружки пахло миром.

К вечеру в колонне сама собой завелась песня — вполголоса, без команды, из середины строя. Ее не глушили.

А я нес свою мечту — ту, что обнаружилась во мне готовой, вылежавшейся: остаться в армии, дослужиться, жить. В плане, как выяснилось, была заложена и отдельная графа — под ту, которой я еще не встретил. Смешно: столько лет думал, как дожить до завтра, а теперь шагаю и мечтаю, как пацан. Ну и пусть. После Сталинграда можно.

И чем дальше мы уходили от Кавказа, тем легче становилось — не потому, что забывали, а потому, что впервые за войну шли не хоронить и держаться, а вперед. Мертвые оставались за спиной, в земле, которая одинаково ласково принимает и своих, и чужих. Мы шли к живым.

Горы стаивали за спиной в дымку, пока не стали просто краем неба. Позади остались Одесса, Севастополь, перевалы, крепость, Орджоникидзе, Грубер — целая война. Впереди лежала другая: наступление, освобождение, длинная дорога через полмира. Мы шли по ней живые, злые и привыкшие.

Мы шли на запад.

Павел Смолин

Морпех 4: Победа!

Глава 1

Кубанская грязь оказалась подлее горной. В горах она хотя бы честно роняла — поскользнулся, съехал, встал, пошёл дальше. Эта не роняла. Эта держала. Хватала сапог за подошву и не отдавала, и ногу приходилось выдёргивать с чмоканьем, как пробку из бутылки, и так каждый шаг, а шагов до вечера было тысяч пятнадцать.

Я перестал считать к полудню. Калюжный шел с высоко поднятой головой и снисходительно смотрел на нас, подкалывая на тему не принимающей нас Кубани. Мы неизменно отвечали, что наоборот — принимает так, что хоть ложись да погружайся совсем, а сам сухопутный мичман вообще-то сапогами чавкает не меньше.

Рота растянулась по дороге метров на триста. Это было плохо, но сделать с этим я ничего не мог. Обочины не существовало: справа поле, слева поле, и то и другое — жирный чёрный кисель, в котором, судя по следам, на днях утонула немецкая полуторатонка вместе с расчётом. Полуторатонку немцы разукомплектовали и бросили. Расчёт, надо думать, ушёл пешком, и сейчас так же выдёргивал сапоги где-то впереди.

Сзади зачавкало часто и виновато.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

Я обернулся. Молодой, из последнего пополнения, лицо круглое и обиженное.

— Ну.

— Сапог порвался.

Он поднял ногу и показал. Сапог действительно порвался — подошва отошла от передка и висела, набирая грязь, как совок.

— Примотай чем-нибудь, — пожал я плечами.

— Нечем, товарищ капитан.

— У Федьки возьми.

— Так у него…

Что за солдаты пошли?

— Мишаков, — я развернулся к нему целиком. — Мне через час докладывать, где немец. Ты сейчас с сапогом или с немцем ко мне пришёл?

— Мишарин я, товарищ капитан.

— Тем более.

Он моргнул и отстал.

Калюжный, шедший рядом, покосился на меня, но промолчал. Он теперь часто так делал — посмотрит и промолчит. Раньше сказал бы.

Задача, как водится, была простая на словах и мерзкая на деле.

Полк шёл на запад третью неделю, немец шёл на запад впереди полка, и вся война на нашем участке свелась к тому, кто быстрее вытащит ноги из грязи. Немец вытаскивал быстрее — у него были дороги, которые он разбивал за собой, и по которым знал, куда бежать. Мы шли следом и постоянно упирались носом в места, где он решал притормозить.

Притормаживал он всегда одинаково. Взвод, пулемёт, иногда миномёт, иногда самоходка. Держал час-полтора, пока основные силы отрывались, потом уходил. Пехота на такой заслон набегала с ходу и оставляла на поле от десятка до полусотни человек, в зависимости от того, насколько тупо набегала.

Работа роты заключалась в том, чтобы полк на такой заслон не набегал.

— Идёшь впереди. — Одинцов тыкал карандашом в карту, где не было никаких дорог, а были только его