"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

один и семьдесят четыре, дома, во сне, сердце и голова. А из четверых, которых не назвал: мужчина сорока трёх лет — упал с лесов на стройке; женщина двадцати девяти — авария на Кедрина, водитель второй машины; мужчина шестидесяти — утонул в Ключах; и парень двадцати двух — мотоцикл.

— Все четверо — несчастные случаи.

— Все четверо — несчастные случаи, — сказал Шмелёв. — А оба, кого он назвал, — смерть от болезни. Понимаешь?

Астахов очень медленно отложил ручку.

— Он не предсказывает несчастья, — сказал он.

— Он их вообще не видит, — сказал Шмелёв. — Он видит только тех, кто и так уже умирает. Больных. Тех, у кого организм на исходе.

Он откинулся на стуле, довольный собой, и тут же перестал быть довольным.

— И вот тут у нас проблема, Мишань, — сказал он. — Потому что третий у него в списке — Балашов Ефим Ефимович, шестьдесят восемь лет. И я про него сегодня навёл справки.

— И?

— И он здоров, — сказал Шмелёв. — Не «по возрасту здоров», а здоров. Ездит в спортзал. В прошлом году делал полное обследование в частной клинике, я говорил с администратором. Гипертония есть, лечится, компенсирована. Ни онкологии, ни сердца, ни сосудов.

Астахов встал и подошёл к окну.

Внизу, во дворе управления, поливальная машина второй раз за день гоняла пыль по асфальту.

— Тогда почему он в списке? — сказал он.

Глава 23. Сорок лет молчания

Разговор с Литвиным Астахов записал не в протокол, а в блокнот — тот самый, с февральскими выписками, который он с некоторых пор носил во внутреннем кармане и не оставлял в столе.

Они сидели в кабинете двести шесть, вдвоём. Шмелёва Астахов отправил за справками, и Шмелёв ушёл, посмотрев на него ровно так, как смотрел последние два месяца: без обиды и без иллюзий.

— Гордей Никитич, я задам вам вопросы, на которые вам никто никогда не отвечал вопросами.

— Спрашивайте.

— Как это выглядит?

Литвин помолчал.

— Как запах, — сказал он. — Только это не запах, я просто не знаю, как ещё сказать. Иду по двору, а от человека тянет. Не плохо, не хорошо. Тянет — и всё. Как от воды тянет холодом за три шага, когда её не видно.

— Как давно?

— С шестьдесят восьмого. Мне было три года.

— Как вы поняли, что это?

— Я не понимал лет до десяти, — сказал Литвин. — Я думал, это со всеми. Я в детстве говорил матери: от бабы Кати тянет. Мать меня била по губам, а через неделю баба Катя померла, и мать перестала бить и стала бояться.

Он положил руки на стол — большие, рабочие, с чёрными от земли ногтями, которые не отмываются никаким мылом.

— За сколько вы чувствуете?

— По-разному. От трёх дней до двух недель. Чем ближе, тем гуще.

— Только смерть от болезни?

Литвин посмотрел на него внимательно.

— Кто вам сказал?

— Мой напарник посчитал.

— Умный у вас напарник, — сказал Литвин. — Правильно. Если человека завтра машина собьёт — я ничего не чую. Ноль. Если человек изнутри кончается — тянет.

— Почему?

— Не знаю, — сказал он. — Я сорок лет думал и придумал так: то, что во мне сидит, чует не смерть, а износ. Как мастер на слух определяет, что подшипник вот-вот. Мастер же не знает, когда именно станок встанет. Он знает, что уже пошло.

Астахов записал.

— Гордей Никитич. Вы приходите в полицию четвёртый раз за тридцать пять лет. Почему не каждый раз?

— Потому что каждый раз — это было бы каждую неделю, — сказал Литвин просто. — Я живу в районе, где семь тысяч человек. Я в среднем чую троих-четверых в месяц. Я не хожу к вам с этим, я хожу к ним.

— К людям?

— К людям, — кивнул он. — Тихо, без объявлений. Скажу: сходите к врачу. Скажу: не откладывайте. Кому-то помогало, между прочим. Была Гужева с двенадцатого дома, я ей сказал в две тысячи одиннадцатом, она пошла, ей нашли, прооперировали, она жива до сих пор и меня терпеть не может.

— Почему?

— А потому что я ей напоминаю, — сказал Литвин. — Люди не любят тех, кто про них знал.

Он помолчал.

— А в полицию я иду тогда, когда чую не то, — сказал он.

Астахов положил ручку.

— Что значит «не то»?

— Значит, что тянет от человека, которому не с чего, — сказал Литвин. — Понимаете? Обычно я чую и вижу: ну да, старая, ну да, больной, ну да, износился. Тут всё сходится, тут я просто раньше знаю. А раз в несколько лет тянет от человека, у которого всё в порядке.

— И тогда?

— И тогда, — сказал Литвин, — это не износ, товарищ майор. Это кто-то ему помогает.

В кабинете было плюс тридцать один. Вентилятор Шмелёва стоял выключенный, потому что от него шелестели бумаги.

— В девяносто первом от кого тянуло? — спросил Астахов.

— От женщины сорока лет. Продавщица в гастрономе. Здоровая, как лошадь.

— И что было?

— Умерла через девять дней. — Литвин смотрел в стол. — Написали — отравление грибами. У неё муж пил.

— В две тысячи седьмом?

— От парня двадцати шести. Тянуло дней десять. Утонул на Ключах, в июле, а он мастер спорта по плаванию был.

— В шестнадцатом?

— От бабки восьмидесяти лет, — сказал Литвин. — И вот тут я ошибся, товарищ майор, я честно скажу. Ей было восемьдесят, и я сначала подумал — ну, износ. А потом два дня походил и понял, что не сходится: она бодрая, она мне ещё в марте огурцы носила. Я пошёл в милицию... в полицию. Меня выслушали и сказали идти домой.

— Она умерла?

— Через шесть дней. Инсульт. — Литвин поднял глаза. — А ещё через полгода её квартиру продал племянник, который из Волоцка приехал за месяц до того и всё это время у неё жил.

Астахов сидел неподвижно.

— И вы это связали.

— Я это связал, а доказать не смог, — сказал Литвин. — Я же дворник, а не сыщик. Я потом три года мимо того подъезда ходил