"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он вдруг наклонился вперёд.

— Товарищ майор. Вы меня третий день не спрашиваете самого главного.

— Спрашиваю сейчас.

— Раиса Павловна и Анатолий Иванович — это износ, — сказал Литвин. — Их я в заявление внёс, чтоб вы поверили. Мне надо было, чтоб вы поверили, понимаете? Я сорок лет учился, как это делается: сначала назови двух, которых всё равно не станет, а потом покажи третьего. Иначе не слушают.

— А третий?

— А третий — Балашов Ефим Ефимович, — сказал Литвин. — И от него тянет не по-людски.

Кислицын согласился встретиться в среду, у больничной ограды, где стояли скамейки для курящих родственников.

Он пришёл в форме, между вызовами, и от него пахло машиной и антисептиком.

— Двадцать минут, — сказал он. — Потом бригаду дёрнут.

— Аркадий Матвеевич, я к вам за советом.

— Ко мне? — Кислицын усмехнулся. — Майор, вы у меня в апреле спросили одно, я вам ответил, и с тех пор у меня, между прочим, тихо. Я вам за это благодарен и не спрашиваю, вы это устроили или само.

— Само, — сказал Астахов. — Мне сказали, что вы не в учёте.

— Знаю. — Фельдшер сел. — Мне это сказали в восемьдесят девятом. Спрашивайте.

— Вещун.

Кислицын перестал улыбаться.

— Живой? — спросил он.

— Живой. Шестьдесят лет, дворник.

— Дожил до шестидесяти, — сказал Кислицын с непонятным выражением. — Надо же.

— Они обычно не доживают?

— Я за двести двенадцать лет видел четверых, — сказал фельдшер. — Первый — в тридцать девятом году девятнадцатого века, при холере. Его убили в тот же год свои, деревенские, потому что он назвал шестерых и шестеро умерли. Второй — женщина, при госпитале в Крыму; она сошла с ума к тридцати годам, я при ней был последние два месяца, снимал ей боль, хотя у неё ничего не болело.

— От чего сошла?

— От того, что не могла молчать, а её не слушали, — сказал Кислицын. — Это, майор, страшнее, чем вы думаете. Представьте, что вы всю жизнь кричите в комнате, где все считают, что вы поёте.

Он посмотрел на свои руки.

— Третий — в двадцатых годах прошлого века, я его знал плохо. Четвёртый — вот ваш, видимо.

— Что мне с ним делать?

— Слушать, — сказал Кислицын. — Просто слушать, майор. Ему шестьдесят лет, и вы у него первый, кто задал вопрос не «зачем ты врёшь».

— Он опасен?

— Он? — Кислицын коротко засмеялся. — Он безопаснее вас. Он безопаснее меня. Он в жизни никого пальцем не тронул и не тронет, у него на это устройства нет.

— А для себя?

Фельдшер помолчал.

— Вот это правильный вопрос, — сказал он. — Для себя — да. Вещун живёт, пока говорит. Если ему заткнуть рот — он начинает гаснуть. Не сразу, годами. Я видел, как это выглядит.

— Как?

— Как человек, который перестал быть нужен своей собственной особенности, — сказал Кислицын. — Он ходит, ест, работает, а внутри у него выключено.

Он посмотрел на часы.

— Майор, у меня десять минут. Спросите главное, а то вы всё ходите вокруг.

Астахов помолчал.

— Он говорит, что не чует смерть от внешней причины, — сказал он. — Только изнутри: болезнь, износ, отраву. И ещё он говорит, что чует намерение, когда к человеку идут.

— Верно.

— А от одного человека он не почуял ничего, — сказал Астахов. — Совсем. Ни болезни, ни намерения. Пусто. И через неделю этот человек погиб.

Кислицын очень медленно повернул к нему голову.

— Пусто, — повторил он.

— Пусто.

Фельдшер долго молчал.

— Я вам сейчас скажу вещь, которую слышал один раз в жизни, — сказал он наконец. — В сорок седьмом году, от одной старухи в Волоцке, из ваших, из Хранителей. Она была последняя в своей ветке и уже плохо соображала.

— Что она сказала?

— Она сказала, что есть смерти, которых нет в мире, — проговорил Кислицын. — Что мир всякую смерть заранее знает и по-своему объявляет: птица замолчит, собака заскулит, у кого-то заноет колено, вещун почует. А есть такие, про которые мир не знает ничего. Они приходят не отсюда, и поэтому их не слышно.

— И что она про них ещё говорила?

— Что таких на её памяти было три, — сказал фельдшер. — И что все три были в семьях, где смотрят.

Из ворот выехала машина скорой и коротко бибикнула.

Кислицын встал.

— Майор, — сказал он. — Я вам не советчик в этом, я больничный жилец, я боль снимаю. Но одно скажу: если ваш дворник чего-то не слышит — это не значит, что там ничего нет. Это значит, что там что-то, у чего нет звука.

Он пошёл к машине и обернулся.

— И к нему сходите ещё раз, — сказал он. — Не по делу. Ему шестьдесят, он один и он сорок лет молчал. Ему говорить надо.

В подвал на Тополиной Астахов спустился в тот же вечер.

Он искал недолго — он уже знал, как искать: не по имени, не по обличью, а по повадке.

«ВЕЩУН, он же чуяльщик, он же тот, кто раньше знает. Обличье: человек. Рождается человеком у людей, живёт человеком и умирает человеком. Не тварь, а человек с лишним. Признаки: чует близкий конец за три дня и до двух недель. Чует только тот конец, что идёт изнутри: хворь, износ, отраву, если она уже пошла. Внезапного не чует вовсе: ни падения, ни колеса, ни ножа. Повадка: не может молчать. Молчащий вещун живёт недолго и плохо; это не наказание, а устройство. Оттого ходит и говорит, и оттого его гонят. Особо: вещуна ошибочно считают виновником. Так было всегда и так будет. Приговор: БЕЗВРЕДЕН. Помогать по возможности.

Приписка. В роду с вещунами не работали ни разу, потому что их не найти: они сами прячутся, а кто не прячется, того к сорока годам либо забивают, либо запирают. Если встретишь — не спрашивай, откуда. Спроси, от кого тянет. Е. Астахов, 1994»

Астахов дочитал приписку и сидел, глядя на страницу.

Дед знал.

Дед написал это в девяносто четвёртом году — за три года до мировой, — и написал так, будто искал вещуна всю жизнь и не нашёл.

А