Фантастика 2025-39 - Екатерина Аникина

менее агрессивное и кровожадное, клокочет, бурлит и дает не силу, нет — безумие. Алое и горячее. И будто видна краем глаза леска, ведущая к крестовине в руке неведомого кукловода. Будто здесь, перед разъяренной толпой, не сам Ник, не один Ник.

Сейчас они за всё ответят, никакой «Фатум» не спасет.

Фашисты отступили, это показалось Нику естественным. Продолжая скалиться, он пошел на них. Кто-то схватил его за плечо сзади, Ник быстро развернулся, вскидывая биту, но узнал Машу.

— Ты что, спятил? Менты!!!

Наваждение схлынуло, Ник бросил оружие и юркнул в салон, напоследок глянув на кавказца: мужик не шевелился. Скины рванули прочь, но поздно: меж автомобилей замелькали люди в сером. Они не особо спешили ловить нарушителей спокойствия — можно же и огрести. А фашисты хлынули к метро, но по-видимому, путь был перекрыт, и они бросились в разные стороны, стараясь рассосаться по району.

Менты уже кого-то волокли, попутно наказывая дубинками за беспокойство.

Ника знобило. Он пришел в себя, сообразил, что сделал, но не удивился и не расстроился. Он знал: так было нужно. Если закроешь глаза, тебя всю жизнь будут преследовать уроды с битами. Им можно безнаказанно убивать и насиловать, а ты сиди утирайся. И кто ты после этого?

Ник заглянул в бездну, и у него закружилась голова. Он коснулся запретного и понял, что его жизнь бесценна, но если он умрет, все только выиграют. Потому что за Ником — невидимый кукловод, возможно им же порожденный.

И еще понял, зачем делают «плановый выброс агрессии». Агрессия — ядерный реактор, готовый взорваться в любую минуту, его нужно постоянно охлаждать. Но кто ответит за жертвы?

Зубы отбивали дробь, Ник спросил, тщательно выговаривая каждое слово:

— «Фатум» к этому причастен?

Он знал ответ наперед и хотел проверить только Машину реакцию.

Маша надула губы и не отвечала. Наконец снизошла:

— Не во всем виноват «Фатум». Я не знаю. А вот ты виноват, псих ненормальный!

— Извини. — Ник нахохлился и обхватил себя руками.

Маша продолжила:

— Интересно, все пассионарии — психи? Не знаешь, есть ли тут объезд? А то до ночи проторчим.

* * *

Перед входом в цоколь светилась вывеска: «Бюро адвоката Карла Домбровского». Кучерявые малиновые буквы имитировали курсив.

Маша зашла вместе с Ником.

Дверь была не рада посетителям и открылась с трудом. Секретарь, средних лет блондинка в вишневой блузе, стоявшая возле ксерокса, вымученно улыбнулась. Трое хмурых парней, оккупировавших кожаный диван, зыркнули с ненавистью. Ник окинул взглядом приемную: коричневые кожаные диваны с резными ручками, два тронообразных стула, на стенах — дипломы, всячески восхваляющие Домбровского, на единственном кресле под огромным фикусом — неподвижная, похожая на манекен молодая дама.

— Здравствуйте, — проговорил Ник. — Мы к Карлу Григорьевичу, по записи.

— Секунду… — Секретарь вынула распечатки, положила их на стол, заглянула в журнал. — Каверин?

— Никита Викторович. — Ник со ступеньки шагнул на пол, Маша последовала за ним.

«Не уезжает — значит, ей поручено следить», — подумал Ник, снял пальто и повесил рядом с женской дубленкой.

— Подождите, он примет вас, когда освободится, — проговорила блондинка.

Один из хмурых парней цыкнул зубом и уставился на Ника.

Из кабинета директора выскочила пышная женщина с трехэтажной прической и заполнила собой комнату: оттоптала ноги даме-манекену, толкнула Ника, протаранила и прижала к стенке Машу. Надевая дубленку, задела кого-то из парней. Когда начались пререкания, Ник уже здоровался с адвокатом:

— Добрый вечер. Я Каверин, мне назначено.

Адвокат — молодящийся подтянутый мужчина лет пятидесяти, растянул тонкие губы в улыбке, беззастенчиво осмотрел Ника, скользнул взглядом по его обуви, вскинул бровь и указал на стул:

— Присаживайтесь. Излагайте суть проблемы.

Ник сдержал злость, скопировал неестественную улыбку Домбровского, развалился на таком же, как у хозяина кабинета, стуле-троне и заговорил с деланым возмущением:

— Вы меня не узнаёте?

Он с удовольствием отметил, как ухоженные пальцы сжали «паркер» и покраснела морщинистая индюшачья шея, которую не спасли омолаживающие уколы. Продолжил Ник с задором, рассказал все как есть, не давая воли чувствам, словно дело его не касалось, и выжидающе уставился на адвоката.

Из Карла попёр Григорьевич. Он и раньше царил на тронах, на дипломах, развешанных вдоль стен, на резных подлокотниках и золоченых ручках, сейчас же он просто фонтанировал. Домбровский дергал черными (Ник подозревал, выщипанными и окрашенными) бровями, покусывал губу и старался не смотреть в глаза. Изредка он вставлял реплики и давал неожиданно дельные советы.

— Узнаю. Публичная персона. Значит, так, молодой человек. Попытаюсь сделать все возможное, приступлю уже завтра. Возьмите мой телефон, — он протянул визитку. — Позвоните после двенадцати. Устрою вам свидание и все выясню. Так что не волнуйтесь. Единственное, о чем вам придется поволноваться, — деньги. Вы должны будете внести хотя бы тридцать тысяч, то есть половину суммы.

А вот теперь он вперился со злорадством. Не хочется ему этим делом заниматься: беготни много, денег мало.

— Я и так сделал вам скидку. Потому что очень уважаю общественных деятелей, — заявил Домбровский.

— А я уж удивиться собрался — чего так дешево? Спасибо, Карл Григорьевич, что вошли в мое положение! — бодро сказал Ник. — Завтра обязательно позвоню, до свидания.

— До свидания, — кивнул Домбровский и поправил галстук.

Маша вскочила в приемной со стула, увидев Ника, и с крайней степенью озабоченности спросила:

— Ну что?

Он ответил уже на улице:

— Мерзкий тип, но дело знает. Спасибо, что подвезла, теперь мне надо к мелкому в больницу, собрать передачу маме, но прежде — домой. Как думаешь, что надо сделать, чтобы это закончилось?

— Видимо, переродиться. Или умереть. Хотя, если бы смерть что-то решала, вас попросту перебили бы. — Маша вздохнула и добавила с ненавистью: — Садись, я не хочу домой. Мне там пусто и больно, и стены давят. Приходишь туда и понимаешь: ты — ходячий труп. А так не просто кручусь белкой в колесе — помогаю вроде, отвлекаюсь, чувствую себя живой.

Ник решил ей поверить.

* * *

Кониченко, вызванный «срочно, прямо сейчас» к Нику домой, жевал бутерброд и хмурился.

— Никита Викторович, — проговорил он с набитым ртом, — я не знаю, кого туда можно того. Это ж надо разбираться. И чтобы по телевизору не показывали. И чтобы не докопались, что от нас, но проверенный человек.

— А ты подумай, — настаивал Ник, — ты работаешь непосредственно с людьми, я «на местах» вообще никого не знаю, да и некогда мне. Только не девушку и не ребенка.

Конь вздохнул, проглотил остатки хлеба с колбасой и потянулся за новым бутербродом.

— Антифа не пойдет. Леваки какие-то чумные, Никита Викторович, честное слово. Из них шпионы —