Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Кошкин молчал, глядя на развороченные ворота, тела убитых бандитов, связанных пленных, дымящиеся развалины. Его лицо становилось всё краснее от ярости.

— Этот негодяй! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Он использовал меня! Пытался сделать меня соучастником своего преступного заговора! Опозорить губернское правление! Подорвать авторитет государственной власти!

Он развернулся к своим жандармам, ткнув пальцем в людей Рябова из своей свиты, которые попытались незаметно отступить к воротам.

— Немедленно арестовать всех подозреваемых! — рявкнул он. — Эти господа явно знали о готовящемся нападении и сопровождали меня с определённой целью! Задержать их как соучастников!

Жандармы, опомнившись от шока, бросились выполнять приказ. Люди Рябова попытались сопротивляться, один даже выхватил пистолет, но казаки моментально обезоружили их, скрутили, швырнули наземь рядом с остальными пленными.

Минут через десять из леса вернулись люди Савельева, они волокли за собой труп — крупного мужика с широкими плечами и изрубленной саблями грудью. Шмаков. Они положили его рядом с пленными, обыскали карманы.

— Андрей Петрович, — один из казаков протянул мне кожаный кошелёк, туго набитый бумагами. — Вот. У него при себе было.

Я развернул кошелёк, достал содержимое. Письма. Несколько писем, написанных торопливым, неразборчивым почерком. Я развернул первое, начал читать вслух, чтобы все слышали, особенно Кошкин:

— «Шмаков! Времени нет! Выступайте немедленно! Ревизор Кошкин прибудет к полудню на прииск Воронова. Ты должен ударить одновременно с его приездом! Уничтожить всех без исключения — Воронова, его людей, женщин, детей! Никого не оставлять! Сжечь лагерь дотла! Если справишься — получишь обещанное золото плюс долю в приисках после конфискации! Не подведи! Рябов.»

Повисла мёртвая тишина. Кошкин побелел ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— Это его почерк? — спросил он хрипло. — Вы уверены?

— Абсолютно уверен, ваше благородие, — подтвердил Степан, подходя ближе и рассматривая письмо. — Я видел десятки документов за подписью Рябова. Это его рука, без всякого сомнения. И печать его личная на сургуче.

Я достал второе письмо. Оно было ещё интереснее — подробные инструкции: сколько человек взять, каким маршрутом двигаться, когда ударить, как действовать после захвата. И в конце — зловещая приписка: «Если кто-то из людей Воронова попытается сдаться — не брать в плен. Убивать на месте. Свидетелей не оставлять».

Я передал оба письма Кошкину. Он читал их медленно, тщательно, лицо его менялось от бледности к багровости и обратно.

— Это чудовищно, — выдохнул он наконец. — Это не просто преступление. Это злодеяние невиданного масштаба. Организованная резня с целью наживы. И он думал, что я стану инструментом в его руках, прикрытием для массового убийства…

Он сжал письма в руке, и когда поднял голову, в его глазах я увидел нечто новое — уважение, искреннее, без примеси презрения или высокомерия.

— Господин Воронов, — произнёс Кошкин твёрдо, выпрямляясь во весь рост, — от имени губернского правления прошу прощения за те необоснованные подозрения, с которыми я прибыл. Ваше предприятие — образец порядка, законности и передового хозяйствования. А вы сами и ваши люди проявили мужество и стойкость, защищая не только своё имущество, но и жизни невинных людей — женщин, детей. И, — он выдержал паузу, — спасли жизнь представителя государственной власти. Мою жизнь.

Он протянул мне руку. Я пожал её — крепко, по-мужски.

— Благодарю, Фёдор Ильич. Мы просто делали то, что должны были. Защищали свою землю, свой труд, свои жизни. И закон.

— И вы победили, — кивнул Кошкин. — Полностью и окончательно.

Он повернулся к своим помощникам, которые дрожащими руками записывали всё в блокноты.

— Составить протокол осмотра места происшествия! Опросить всех пленных под запись! Собрать все улики! Как губернский ревизор, я официально свидетельствую: предприятие «Воронов и Ко» подверглось вероломному и незаконному нападению. Действия господина Воронова и его людей по обороне признаются мною полностью законными и необходимыми.

Он развернулся к жандармам.

— Взять этих бандитов под стражу! Охранять как зеницу ока! Если хоть один волос с их головы упадёт до суда — разжалую и под трибунал отдам! Они — главные свидетели по делу о государственной измене и бандитизме купца Рябова!

Потом повернулся обратно ко мне.

— Я немедленно, слышите, немедленно отправляю курьера к губернатору с докладом и требованием ареста купца Рябова Гаврилы Никитича по обвинению в организации массового убийства, подкупе должностных лиц, мошенничестве, попытке захвата чужого имущества!

Он обернулся к жандармам.

— Срочная депеша губернатору! Арест всех известных сообщников Рябова! Конфискация всего его имущества как вещественных доказательств! Действовать незамедлительно, пока этот негодяй не сбежал!

Один из жандармов, молодой поручик с острыми чертами лица, козырнул.

— Слушаюсь, ваше благородие! Выезжаю немедленно!

Он бросился к лошадям, через минуту умчался по дороге в город, поднимая клубы пыли.

Кошкин ещё раз посмотрел на меня, и в его взгляде читалась не только благодарность, но и что-то большее — признание равного.

— Это не просто коммерческий конфликт, господин Воронов, — сказал он медленно, подбирая слова. — Это государственное преступление. Когда эта история станет известна — а она станет известна, я позабочусь об этом, — имя Рябова будет забыто во всей губернии. Его репутация разрушена навсегда. Его прииски перейдут в казну или будут проданы с торгов. А сам он, если губернатор сочтёт нужным, может оказаться на каторге или в ссылке. Такие преступления не прощаются.

Я выдохнул. Мы победили. Полностью и окончательно.

* * *

Следующие дни слились в калейдоскоп событий, который я едва успевал осознавать.

Кошкин, оскорблённый в лучших чувствах и напуганный до икоты, развил бурную деятельность. Он не уехал сразу — побоялся дороги без усиленного конвоя. Вместо этого он остался в лагере, поселившись в моей конторе, и строчил доклады, приказы и распоряжения с утра до вечера.

Степан работал с ним плечом к плечу, подсовывая нужные формулировки, предоставляя доказательства, связывая все ниточки в единую, неопровержимую картину преступной деятельности Рябова. Каждая жалоба купца теперь оборачивалась против него же, становясь доказательством ложного доноса и клеветы. Каждая попытка подкупа чиновника — новой статьёй обвинения.

Пленных допрашивали по всей форме, под протокол, с подписями свидетелей. Ямщиков и остальные десятники Шмакова, понимая, что их жизни висят на волоске, рассказывали всё: как Рябов нанимал их через посредников, сколько платил, какие приказы давал, где была база банды, кто ещё из екатеринбургских наёмников работал на купца.

Весть о разгроме банды Шмакова и о том, что ревизор встал на мою сторону, разлетелась по округе быстрее лесного пожара. Люди говорили, шептались, пересказывали друг другу подробности — с каждым пересказом история обрастала новыми деталями, превращаясь в легенду.

Рябов рухнул.

Это было не медленное угасание,