"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 - Ярослав Яловецкий

скамью из стульев и чувствую, как внутри все сжимается еще сильнее. Слишком просто. Словно речь идет не о том, что из меня собираются вытаскивать чувство Каина, а о какой-то обычной процедуре, для которой достаточно нескольких стульев, пледа и чужой уверенности.

— Ложись, — требует Рогнар, указывая на импровизированную скамью.

Я не двигаюсь.

— Сначала объясни, что ты будешь делать.

— Сначала я проверю, можно ли вообще подцепить этот чужой имфирион отдельно от твоего, — произносит он, показывая на тонкую стеклянную трубку и маленькую темную склянку. — Если он сидит в тебе как самостоятельный сгусток, я смогу вытащить его наружу, удержать и не дать рассеяться. Если он уже сросся… — на этих словах он замолкает, опуская взгляд на мой шрам, который выглядывает из выреза сорочки, словно именно там и лежит ответ, который мне совсем не хочется услышать.

— Если уже сросся, то что? — спрашиваю я, не давая ему уйти от ответа.

— Тогда мне придется вытянуть все целиком и отделять нужное уже вне твоего тела.

Сначала я просто смотрю на него, не понимая. А когда до меня доходит, воздух в груди проваливается.

Весь.

Полностью.

Перед глазами сразу встает лицо короля Родена после того, как я вытянула из него весь имфирион. Его пустой взгляд. Тишина в лице. Человек, у которого я забрала все чувства сразу, осушив его до самого дна, оставив безмолвным. И теперь Рогнар спокойным голосом говорит мне о том же самом. Только на этот раз лечь на эту грань должна я сама. Меня мутит от этой картины, что я могу лечь на эти стулья, закрыть глаза, а открыть их уже никем. Или не открыть вовсе.

Я поднимаю взгляд и вижу Эларию, которая смотрит на меня широко раскрытыми глазами и одними губами произносит, что я еще могу отказаться.

Нет.

Отказаться сейчас значит сдаться. Значит дойти до самой границы, увидеть перед собой единственный шанс и отступить, так и не попробовав. А если я позволю страху развернуть меня обратно, у Каина не останется этого шанса. Тогда его жалость будет жить во мне, разъедая изнутри, а он вернется в Веларрон тем, кем его сделала Мирель, холодным и беспощадным.

Нет.

Я поджимаю губы, чтобы они не дрогнули, и ложусь на эту жалкую кушетку из стульев. Дерево под спиной жесткое даже через одеяло. Слишком узко. Слишком неудобно. Я вытягиваюсь, кладя руки вдоль тела, и смотрю в потолок, на темные балки, и на дрожащую тень от лампы.

— Будет больно, — предупреждает Рогнар, беря мою левую руку и поворачивая ее ладонью вверх.

— Неужели.

Не реагируя на мой сарказм, он проводит чем-то холодным по запястью, потом по внутренней стороне предплечья, и кожа сразу покрывается мурашками. Я поворачиваю голову в сторону, чтобы не видеть его рук, и сразу понимаю, что лучше бы не делала этого. В дверном проеме я замечаю Агнес, которая все-таки не усидела на кухне, и теперь смотрит на меня с нескрываемым ужасом. Я тут же отворачиваюсь обратно, утыкаясь взглядом в потолок, потому что видеть это сейчас мне тяжелее, чем смотреть на инструменты Рогнара.

Сначала я думаю, что готова.

Через секунду понимаю, что не была готова ни к чему.

Краем глаза я замечаю короткий золотой блеск. Острая спица мелькает в воздухе, и в следующее мгновение она входит мне в грудь, откуда начинается шрам. Из меня вырывается рваный вдох, спина сама отрывается от пледа, пальцы судорожно хватаются за край стула, а перед глазами на миг все белеет.

— Не двигайся, эрида, — резко бросает Рогнар.

Легко сказать.

Меня скручивает от этого первого укола так сильно, что я уже не понимаю, где именно заканчивается тело и начинается один сплошной пульс боли, бьющий прямо в шрам. Кажется, он попал в саму трещину, которая держала меня собранной, и теперь ковыряет ее изнутри.

Я сжимаю зубы, но стон все равно прорывается наружу.

Элария тут же наклоняется ко мне, хватая меня за плечо.

— Селина, смотри на меня. На меня.

Я пытаюсь. Но боль уже расходится по груди горячими волнами и в следующую секунду я резко дергаюсь, не удержавшись, так, что узкая скамья из стульев подо мной жалобно скрипит.

— Держите ее. Если она сейчас сдвинется, я собью весь ход.

Адарис оказывается рядом в ту же секунду, хватает меня за плечи и крепко прижимает к пледу, не давая вырваться.

— Не шевелись, терпи, Селина.

Я прикусываю губу так сильно, что во рту сразу проступает вкус крови.

Терпи, Селина. Все ради Каина.

Я повторяю это про себя снова и снова, пока Рогнар, не убирая первой руки, берет вторую спицу и она входит рядом с первой, чуть ниже шрама, и меня выгибает так резко, что Адарису приходится сильнее навалиться сверху, удерживая мои плечи.

— Сколько... еще? — спрашивает чей-то голос рядом, и я уже не сразу понимаю, Элария это или Лейна, потому что боль сливает все звуки в один дрожащий шум, в котором слова доходят до меня с задержкой.

— Еще одну.

Еще одну….

Я сжимаю пальцами плед так сильно, что шерсть впивается под ногти. Мне хочется вцепиться в что угодно, лишь бы удержаться внутри своего тела и не рассыпаться от этой боли.

Третья спица входит глубже двух первых, точно в центр, а потом внутри что-то сдвигается. Я ощущаю, как что-то внутри меня медленно, неумолимо начинает уходить. Перед глазами начинает плыть. Сначала просто дрожит свет. Потом тени в углах потолка становятся дальше. Тело тяжелеет, хотя внутри, наоборот, все уходит. Я вдруг понимаю с животным ужасом, что никогда раньше не чувствовала собственный имфирион как нечто отдельное, пока он был во мне. А теперь чувствую. Каждую нить. Каждый слой. Каждую часть себя, которую вытягивают наружу.

— Рогнар. Хватит?

— Рано.

— Она бледнеет.

— Я вижу.

— Тогда сделай что-нибудь!

— Я и так делаю.

Я хочу сказать что-то, но понимаю, что рот уже не слушается меня как раньше. Губы двигаются с трудом, язык становится вялым, и даже воздух во рту ощущается слишком холодным. Я собираю остатки воли и все-таки выталкиваю слова:

— Главное... спасите его... верните ему...

Договорить до конца не выходит, и я уже не уверена, услышали ли меня вообще. Боль, только что раздиравшая меня на части, постепенно притупляется, сменяясь странной, невесомой легкостью. Я ощущаю, как вместе с имфирионом уходят и чувства: страх,