"Фантастика 2026-139". Компиляция. Книги 1-25 - Игорь Леонидович Гринчевский

Вскоре Эвелин принесла воду, чистую ткань и сушеные травы из своей сумки. Запахло чем-то резким, лекарственным — горькой полынью и хвоей.

— Сейчас будет неприятно, — предупредила она, разрывая старую, присохшую повязку.

— Я переживу.

Она осторожно промыла рану. Холодная вода обожгла кожу, и я непроизвольно стиснул зубы так, что челюсти заныли. Через связь ощущалось: она сопереживала мне так сильно, что её пальцы дрожали, касаясь рваных краев плоти. Это было странное, непривычное чувство, когда кто-то другой несет твою боль вместе с тобой.

— Вот видишь, — сказала она тихо, её тёплые пальцы на мгновение задержались на коже. — Всё-таки умеешь чувствовать боль.

— Иногда, — отозвался я, стараясь сохранить твердость в голосе.

— Иногда? — она коротко усмехнулась с явной усталостью. — Ты ведёшь себя так, будто тебя ничего не касается. Будто ты сделан из того же камня, что эти стены.

— Привычка.

— Плохая привычка, Жнец.

Она начала перевязывать рану, туго затягивая чистую ткань. Я ощущал каждое движение её рук — уверенное и в то же время непривычно мягкое.

— Почему ты никогда не говоришь, когда тебе плохо? — спросила Эвелин, не поднимая головы.

— Потому что обычно это ничего не меняет. В моём мире жалоба не останавливает клинок, не затягивает дыры в доспехе и не утоляет волю Бога.

Она остановилась на секунду, замирая с бинтом в руках.

— Иногда меняет.

Я посмотрел на неё сверху вниз. В закатном свете из окна её лицо казалось высеченным из слоновой кости.

— Например?

Она завязала узел на свежей повязке и наконец подняла на меня глаза. В них была только странная, колючая решимость.

— Например, кто-то может помочь. Тебе не обязательно нести всё в одиночку.

Я несколько секунд молчал, переваривая эту простую и совершенно чуждую Ордену мысль.

— Ты всё равно помогла бы, — произнёс я наконец. — Разве нет?

— Конечно.

— Тогда зачем говорить? Лишние слова только тратят воздух.

Она покачала головой, глядя на меня так, будто не знала, смеяться ей сейчас или окончательно разозлиться. Я почувствовал её искреннее изумление.

— Ты действительно самый упрямый из всех, кого я встречала, — выдохнула она.

— Возможно. Это помогает выживать.

Она закончила перевязку и аккуратно убрала руки, боясь причинить лишнюю боль случайным касанием.

— Теперь отдыхай. Это не просьба.

Я поудобнее опёрся спиной о кладку. Камень приятно холодил разгоряченную спину.

— Несколько минут. Мне нужно просмотреть те свитки в углу...

— Нет.

— Что значит «нет»? — я попытался нахмуриться, но веки стали предательски тяжёлыми.

— Это значит, что ты не встанешь, пока не перестанешь выглядеть так, будто сейчас упадёшь и больше не поднимешься.

— Я не выгляжу так. Ты даже не видишь...

Она снова тихо усмехнулась, перебивая меня:

— Ты выглядишь именно так. Даже твоя маска не может скрыть, как ты осунулся.

Я хотел возразить. Хотел напомнить ей об уставе, о врагах в лесу, о том, что время — наш беспощадный противник. Но в этот раз слова застряли в горле. Я просто закрыл глаза, слушая тихий шелест страниц, которыми она снова занялась.

Впервые за бесконечно долгие недели я позволил себе роскошь просто дышать. Перестал ждать выпада, отсчитывать секунды до столкновения, планировать отход. В этом месте, пропитанном запахом старой бумаги и надежды, воцарились краткие мгновения покоя.

Глава 18. Эвелин

Пришлось долго сидеть на полу между полками, в окружении раскрытых фолиантов и свитков. В Хранилище воцарилось абсолютное безмолвие: слышались лишь мягкий шорох страниц и редкий треск старого дерева в стенах. Пыль висела в воздухе тонкой дымкой, подсвеченная узкими лучами, пробивавшимися сквозь окна. Запах бумаги и сухих трав отчётливо напоминал дом, где я когда-то жила с матерью.

Я открывала книгу за книгой. Большинство текстов были мне знакомы: ведьминские записи, рецепты зелий, тексты благословений и проклятий, старые символы, описания ритуалов. Такие книги я знала почти наизусть — мать учила меня именно этому ремеслу. Но довольно быстро я заметила, что среди них лежат и иные записи.

Почерк был аккуратным и строгим. Страницы исписаны не заклинаниями и символами, а длинными рассуждениями и схемами. Рисунки из кругов, стрелок и линий казались попыткой объяснить механику невидимого.

Я нахмурилась и перелистнула несколько страниц, стараясь не повредить хрупкий пергамент. Вверху стояло имя: Ноа.

Пальцы медленно прошлись по бумаге, ощущая шершавость старых чернил.

— Мужчина... — тихо пробормотала я.

В моё время магией такого рода всегда занимались исключительно женщины. Ведьмы передавали знания дочерям, ученицам, сёстрам. Мужчины встречались среди магов, но редко занимались тем, чем занимались ведьмы. Это был закрытый круг, сплетенный из женских голосов и лунного света. Этот «Ноа» явно не вписывался в каноны.

Текст начинался с рассуждения, заставившего меня замереть:

«Люди называют магию чудом, но это ошибка. Это такой же природный процесс, как течение реки или движение ветра. Разница лишь в том, что большинство не умеет наблюдать за ним».

Это было... странно и кощунственно для традиционной ведьмы. Мы никогда не писали так. Мы говорили о силе как о даре, как о воле духов или богов. Сила была живой, капризной, требующей подношений и уважения. Но здесь автор препарировал магию, словно тушу зверя, пытаясь понять устройство каждой мышцы и жилы. Каждое слово Ноа ощущалось ударом молота по тонкому стеклу моих прежних убеждений.

«Каждая душа обладает собственным потоком энергии. Этот поток не статичен — он меняется в зависимости от мыслей, поступков и переживаний человека. Разум выстраивает структуру, а эмоции изменяют направление потока».

Я медленно выдохнула, чувствуя, как пыльный воздух Хранилища обжигает лёгкие. Мать когда-то говорила мне: «Благословение — это прикосновение к душе». В её устах это звучало таинством, священным актом милосердия. Но здесь это объяснялось иначе, как будто душа — это нечто, что можно изучать, измерять и, возможно, перекраивать.

Дальше шли детальные рисунки: схемы потоков энергии, больше напоминающие чертежи сложного механизма, чем магические гримуары. В центре — человек. Вокруг — стрелки, указывающие направление. Подпись под рисунком заставила пальцы сильнее сжать край пергамента:

«Мир не разделён на добро и зло. Он состоит из двух типов энергии, которые взаимодействуют между собой. Люди склонны называть светом то, что приносит им пользу, и тьмой — то, что причиняет вред. Но это лишь вопрос точки зрения».

Я медленно закрыла глаза. Это противоречило почти всему,