"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Он не тянул её назад, в проезд. Он просто держал, и снег с его плеча сыпался ей на рукав.

— Я к столбам, — сообщила она тропе, не ему: тропа хотя бы не спорила. — Меня прочтут и заберут, и на этом всё кончится. Все тут заперты из-за меня. Вычеркнуты из-за меня. Вика увезли из-за меня. Я вас всех подставляю, и это у меня выходит лучше всего: три года училась.

Она ждала, что он скажет «неразумно». У него на такое было это слово, и она бы его приняла: «неразумно» она умела переводить.

— Не из-за тебя, — сказал Ивар. — Ради тебя. Это разные слова, и ты их знаешь.

Заготовки не было: её у него видно всегда, как видно на прилавке товар, который положили заранее, а сейчас на прилавке не лежало ничего. Он говорил так, будто выговаривал то, что мешало дышать, и мешало давно.

— Они остались ради тебя. Чтобы тебя защитить. Я здесь ради тебя.

Три фразы, и в каждой было «ты», и это было не то «ты», что на тридцать втором полене, когда он оговорился и она заметила за двоих. Это было «ты», которое не оговорка. Которое сказали, потому что на «вы» такое не говорится, а сказать надо.

— Их никто не спрашивал, — выговорила она. Опять тропе. — Марга носит котёл к прутьям не ради меня. Она носит, потому что там едоки. Торп колет, потому что дрова. Тай греет, потому что она Тай, и погасить её можно только вместе с академией. Никто из них не…

— Марга носит котёл к прутьям, потому что за прутьями Совет, а Совету нужна ты. — Голоса он не поднял. Он его понизил, и от этого стало хуже. — Торп колет, потому что надо топить, а топить надо, потому что все остались. И остались они не ради дров. Ты три года считаешь, кто кому что должен. Посчитай ещё раз. Сойдётся на одном имени.

— Я не просила.

— Никто не просил. «Ради» не значит «по просьбе». — Снег сыпался ему на плечи, и он его не стряхивал: без плаща, как всегда, как в день исхода у камня. — И ты уходишь. Каждый раз, когда это становится дорого, ты собираешься и идёшь к столбам и говоришь себе, что так всем будет лучше. Всем лучше не было ни разу. Лучше было тебе. Уйти дешевле, чем остаться должной, ты это выучила раньше, чем читать, и учила тебя улица, я знаю. Только здесь не улица. Здесь пропажу заметят.

Злился он так, как делал всё: без единого лишнего движения. Только слова шли быстрее, чем он их обычно отпускал, и ни одно не было сложено заранее, и рука её в его руке была не хват. Так держат то, что уже один раз уронили.

— Уходить я могу, — сказала она. Уже не тропе. — Это единственное, что я могу как следует.

— Знаю. Поэтому и стою тут.

Он помолчал. Внизу, где кончалась тропа, столбов в темноте видно не было, и от этого они читали ещё лучше.

— Я не хочу тебя отпускать. — Он выговорил это без нажима, как называют вес, который проверили дважды. — Не потому, что Совет. Не потому, что Парный Знак и суд, и не потому, что я за тебя отвечаю по бумаге. Я не хочу. Это всё.

На такие слова у неё ответов не водилось. На вопросы не водилось ещё в первую осень, у арки, и с тех пор она кое-чему выучилась, но слова оказались хуже вопросов: вопрос можно отдать назад, а слова остаются у тебя, и деть их некуда.

Она не вырвала руку.

Она повернула ладонь в его ладони, вверх, как переворачивают монету, чтобы поглядеть на другую сторону, и взяла его пальцы сама. Три года она брала. Брать она умела так, что хозяин не замечал пропажи. Держать было другое: то, что держишь, у тебя видно, и забрать его могут в любую минуту, и уйти ты уже не сможешь, потому что руки заняты.

Она держала, первый раз в жизни держала сама, и рука у него в её руке была холодная, как ключ, а потом перестала.

Он молчал, и молчать он умел так, что это не было пустым местом: это она знала ещё с первого своего вечера у арки, с «семи утра». Она тоже молчала, и это было хуже. Пустое место у неё выходило само собой.

— Ну и лежи тут без меня, — выговорила она наконец. Не ему: тропе, белой и пустой до самых столбов. С тропой разговаривать было легче.

«Я остаюсь». Она этого не сказала. Про себя у неё не выходило никогда, и он это знал: он всегда всё знал, и это было в нём самое неудобное.

— Заприте, — велел Ивар. Не «ты». На «вы» у него получалось ровнее, а ровнее ему сейчас было нужно, она это слышала.

Она заперла, с двух рук, и замок щёлкнул на весь проезд, и на этот раз ей было всё равно, кто слышит. Руку он отпустил только тогда, когда ей понадобились обе.

Куда она шла, он не спросил. Он и так знал: тропа вела в одно место, и ключ у неё в руке значил одно. Обратно по проезду они шли рядом, снег скрипел под двоими, и Корпус стоял тёмный, все окна до одного, и его окно наверху сегодня было тёмным по-честному: он был не там.

Ну вот. Сдалась. Не Совету.

В список того, о чём она никому не расскажет, за эту зиму легло больше, чем за три года на улице, и всё про одного человека. Сегодня в него легло, что она держала. И что «здесь пропажу заметят» она, кажется, тоже запомнила, а этого в списке не было предусмотрено. Список к весне придётся переписывать на лист побольше.

Утром слово выдавали у ворот.

Ивар вышел не к поленнице, а к воротам, к белой черте, где стоял Брук с мелом, где Кессельроде уже шёл от колодца с двумя полными вёдрами и где первокурсник у Корпуса набирал воздуха на всякий случай. За прутьями стояла карета. Она стояла там всю ночь, как ей велели, дверцей к воротам, и фонарь в ней догорел до лужицы и погас, и теперь на