Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

сам нашёл программу, сам узнал про фонд, сам посчитал деньги и пришёл говорить прямо, без нытья и без давления. Так, как он сам учил. Так, как делал бы он сам.

— Не против, — сказал Краснов.

Что-то в лице Андрея отпустило — он сдерживался сильнее, чем показывал.

— Спасибо.

— Матери сказал?

— Нет. Хотел сначала с тобой.

— Скажи. — Краснов взял бумаги обратно. — Она будет волноваться. Дай ей поволноваться заранее, не в последний день.

Андрей кивнул, встал. У двери остановился.

— Пап.

— Да.

— Ты сам там был? В Германии? — Андрей спросил это легко, между прочим, но смотрел внимательно. — Ты так про неё говоришь, как будто видел сам, а не по командировкам.

Краснов поднял глаза от бумаг.

— Был, — сказал он. — По делу. Давно.

— А-а. — Андрей принял ответ. — Ну ладно.

Он ушёл. Краснов остался с бумагами, но не читал их минут пять — смотрел в окно на заводские огни и думал о том, что вопросы сына с каждым годом подходят всё ближе к тому, на что он не сможет ответить.

Хаусу он позвонил через неделю, когда отъезд был уже решён и оформлен.

Звонок в Германию из Тольятти в девяносто четвёртом был делом небыстрым — заказ через коммутатор, ожидание, плохая слышимость на дальнем плече. Но Хаус снял трубку быстро, и голос пришёл чисто, как будто из соседнего города.

— Хаус.

— Краснов.

Пауза — короткая, в ней Краснов услышал, как Хаус узнаёт его и переключается. Они не разговаривали почти год.

— Краснов. — В голосе — что-то вроде сдержанной радости, насколько Хаус вообще позволял себе радость. — Вы живы. Я слежу за вашими новостями. У вас там… — он подобрал слово по-русски, потом сдался и сказал по-немецки, — … interessante Zeiten.

— Интересные времена, — согласился Краснов по-русски. И дальше перешёл на немецкий — так было проще, и так Хаус был самим собой. — Я звоню не по делу. Мой сын едет в Штутгарт. По школьному обмену, на три месяца, с января.

Молчание на том конце — Хаус осмысливал.

— Ваш сын, — сказал он наконец. — Сколько ему?

— Четырнадцать.

— И он едет в Штутгарт. — Хаус помолчал. — Вы говорите мне это зачем? Просить меня о чём-то?

— Нет. — Краснов сказал твёрдо. — Не просить. Просто сказать. Чтобы вы знали, что в вашем городе будет мой сын. Если вы захотите его увидеть — это ваше дело. Если нет — тоже.

Хаус издал короткий звук — у него это означало одобрение.

— Вы не меняетесь, Краснов. Другой бы попросил пристроить, показать завод, замолвить слово. Вы звоните, чтобы ничего не просить.

— Я звоню, чтобы вы знали.

— Хорошо. — Хаус помолчал. — Пусть заходит, если захочет. У меня теперь больше времени, чем работы, — я почти на выходе. Дам ему адрес через ваш телекс. Если придёт — поговорю с ним. Если не придёт — не обижусь. Он мальчик, у него в Штутгарте будут дела поинтереснее старика.

— Спасибо.

— Не за что. — Пауза. — Краснов. Ваш сын знает немецкий?

— Учит. Поэтому и едет.

— Хорошо. Пусть учит. — И, после короткого молчания: — Странно думать, что у вас взрослый сын. Я помню вас молодым. В восемьдесят пятом, в Женеве. Вы тогда были моложе, чем он сейчас будет в Штутгарте, по ощущению.

Краснов усмехнулся.

— Время идёт, Хаус.

— Идёт, — согласился Хаус. — Bis dann, Краснов.

— Bis dann.

Краснов положил трубку. Посидел. Странное чувство — два конца его жизни, та, которой не было, и эта, которая есть, на секунду коснулись друг друга через телефонный провод, протянутый из Тольятти в Штутгарт. Хаус, который не знал и десятой части. Андрей, который не знал ничего. И Краснов посередине, единственный, кто видел оба берега.

Он встал и вернулся к работе. Работы было много — её всегда было много, и это было хорошо, потому что работа не задавала вопросов.

Андрей уехал в январе, и дом стал тише на одного человека.

Краснов почти не заметил бы этого — он и так пропадал на заводе с раннего утра до позднего вечера, — если бы не Рита. Она ходила по квартире так, будто прислушивалась к отсутствию. Заходила в комнату сына, поправляла что-то, выходила. По вечерам молчала чуть больше обычного.

— Долетел, — сказала она на третий день. — Звонили из школы, по списку обзванивали родителей. Все долетели, разместились по семьям.

— Хорошо.

— Его семья — инженер с женой и двумя детьми. Младше Андрея. — Рита держала в руках бумажку, на которой записала. — Отец работает на каком-то заводе. Мать — учительница.

— Нормальная семья.

— Нормальная. — Рита посмотрела на бумажку ещё раз, потом убрала. — Витя, а если ему там понравится?

— Понравится — хорошо.

— Я не про это. — Она села. — Я про то, что если понравится так, что он потом захочет туда совсем.

Краснов отложил бумаги. Этот разговор он знал заранее — не дословно, но по сути.

— Тогда поедет совсем. Потом. Когда вырастет.

— И ты так спокойно?

— Не спокойно. — Он сказал честно. — Но это его жизнь. Я могу сделать так, чтобы у него был выбор. Не могу сделать выбор за него. И не хочу.

Рита смотрела на него.

— Ты всегда так говоришь. «Это его жизнь». А внутри?

— А внутри то же самое, — сказал Краснов. — Просто внутри ещё и тихо.

Рита помолчала. Потом кивнула — она понимала его, после стольких лет понимала с полуслова, даже когда слов было мало.

А завод тем временем жил своей жизнью, и жизнь эта вопросов о чувствах не задавала. В феврале встал на три дня смежник по электрике — тот самый, что подбирал заказы после АЗЛК и не справился с объёмом; Краснов с Петуховым перекраивали график, искали временную замену, нашли. В марте Ряжских объявился снова — не лично, через реестр: «Инвест-Капитал» добрала ещё полпроцента, тихо, у наследников умершего рабочего. Краснов отметил это в тетради и не стал реагировать — реагировать было не на что, полпроцента не повод, а Ряжских этого и ждал бы, реакции. Не дождался.

Письма от Андрея приходили раз в две недели